Библиотека "Полка букиниста"
Значимые книги отечественных и зарубежных авторов

М.М. Федорова. Модернизм и антимодернизм во французской политической мысли XIX века

Традиционализм как антимодернизм

Страницы:
|все|
| 01 | 02 | 03 | 04 | 05 |
| 06 | 07 | 08 | 09 | 10 |

В предыдущем параграфе мы проследили основные этапы формирования и становления общественного проекта модернизма, сливающегося на ранних стадиях своего развития с либеральной доктриной. Однако на наш взгляд, было бы неверным полагать, что все политические проблемы общества lato sensus ясно и отчетливо выражаются в господствующем политическом дискурсе. Во-первых, существует множество механизмов блокировки, препятствующих изучению определенных вопросов и отстаивающих все привилегии в изучении других проблем. С другой стороны, поскольку политическая мысль имеет своей целью прояснение конкретных механизмов власти, она связана своими важнейшими задачами и проектами либо с господствующими, либо с угнетенными, но поднимающимися общественными слоями. Но поскольку эта мысль направлена также и на пробуждение определенных надежд и ожиданий, заигрывает с извечно присущей человечеству жаждой иллюзий и мифов, то она овладевает и проблематикой политических моделей, чья беспочвенность уже доказана Историей, создает теории, способные скорее стимулировать воображение, нежели непосредственно отражать главные тенденции судеб человечества. Однако же такое положение подобных политических теорий не снижает их значимости как для общей эволюции культуры и цивилизации, так и для конкретного политического действия, ибо они в символической форме решают проблемы, не попавшие в поле зрения господствующего политического дискурса.

Работы традиционалистов начала века заложили основы целой политической культуры. В отличие от универсалистской и рационалистской, укорененной в политической мысли Просвещения и практиве французской революции политической традиции модернизма эта культура никогда не занимала господствующего положения в обществе. Но с другой стороны, традиционализм никогда не был и маргинальной идеологией. Напротив, его влияние на эволюцию политического сознания людей всегда было значительным. В политической жизни Франции традиционалисты и консерваторы всегда были в оппозиции и в меньшинстве, но это меньшинство оказывало особое влияние: оно ставило вопросы, поднимало проблемы, по-своему формировало духовный климат эпохи.

Такому положению идеологии традиционализма немало способствовала его особая внутренняя гибкость и способность перестроиться в зависимости от обстоятельств. В то время как либерализм, по крайней мере, до начала ХХ века, оставался достаточно стабильной идеологией и относительно мало эволюционировал в теоретическом отношении, традиционализм никогда не воспринимал очередное свое поражение на политической арене в качестве окончательного и всякий раз (быть может, именно в силу этого обстоятельства) модифицировал свои основные постулаты с учетом нового исторического и интеллектуального контекста.

При этом главные принципы, сформулированные на рубеже XVIII-XIX веков Берком и Де Мэстром, - опора на историческую традицию и коллективную социальную целостность, апелляция к коллективному разуму текста нации и ее жизненному опыту, органицистская теория общества и государства - оставались незыблемыми, изменялась лишь их "теоретическая оболочка": способ аргументации, сфера приложения, те или иные акценты. Хотя дистанция, разделяющая, скажем, "Размышления" Де Мэстра и "Происхождение современной Франции" Тэна, огромна.

Великим законом политической истории - как в области чисто событийной, так и в плане развития идей - является закон реакции. Это и реакция свободы против всевластия авторитета, и реакция авторитета власти против свободы; реакция экономического индивидуализма против экономического принуждения; реакция принципа коллективизма против принципа индивидуализма как в политической, так и в экономической области и т.д. Катаклизмы рубежа XVIII-XIX веков - Великая французская революция и набирающая силу промышленная революция - пробили брешь в ткани исторической длительности, вызвали к жизни новые реалии и новые принципы. Но вместе со свободой, ради которой рядовой гражданин шел на штурм Бастилии и проливал кровь, он обрел и состояние полной неопределенности и нестабильности.

Общество, возникшее из недр Революции, было далеко от идеалов, рисуемых раннебуржуазными теоретиками. Известный исследователь политической истории Ж.-Ж.Шевалье в качестве одной из причин усиления консервативных настроений на заключительных фазах революционного процесса называет "феномен господина Журдена". Каждая революция, говорит он, имеет своих сторонников и своих противников. Но всегда наступает такой момент, когда в дело вступают "безразличные". В начале крупных кризисов и потрясений их обычно никогда не принимают во внимание, но именно на завершающих этапах они начинают играть первостепенную роль. Мирные обыватели, переносящие кризисы "подобно стаду, застигнутому грозой", уставшие от социальных потрясений и состояния неуверенности в завтрашнем дне, тяготеют к порядку, ищут успокоения в вере, в системе кажущихся незыблемыми ценностей[33]. Именно в силу этого на заключительных этапах революционных потрясений доминирующее значение приобретают идеологии консервативного толка. Так, уже в первые десятилетия XIX века формируется контрмодель современного общества. Реальности, представленной как подвижная, открытая для всех новаций история, чья ткань отмечена внезапными разрывами и скоротечными изменениями, противопоставляется бесконфликтное течение политического времени, история гладкая и линейная. Принципу автономии личности, высвобождению личных амбиций и инициатив - понятие социально однородной группы, сосредоточенной на своих интересах, в которых преобладают ценности взаимопомощи, солидарности и совместного выживания. Морали, основанной на извлечении прибыли, вере в законы рыночной экономики - неверие во всемогущество Денег, осуждение общественной иерархии, основанной на рыночных критериях. Вере в технический прогресс, в возможности массового производства, рационализации технического труда - прославление уходящих в прошлое ремесел, воспевание величия и доблестей прежних способов совместного труда. Феномену роста городов и изменения самого характера сельского труда - гармония с землей, утверждение о "земельных" корнях всякой цивилизации.

Таким образом, в истории политической мысли формируются две тенденции, граница между которыми, хотя и очерченная достаточно отчетливо, не совпадает, тем не менее, с привычным разделением на левые и правые политические движения и партии. С одной стороны, - убеждение в автономии индивида и его способности распоряжаться своими способностями и самим собой, смелое принятие конфликтного характера общественного развития со всеми его разломами и дифференциациями, лояльное отношение к Церкви, ее доктрине и институтам. С другой, - коллективистское, унифицирующее видение общества, осуждение во имя общего блага любой сосредоточенности индивида на самом себе и своих личных интересах, страх перед любым расколом или отклонением от общей линии, поиски общей веры. Две этих тенденции мы обозначаем как модернизм и антимодернизм. Они соответствуют двум различным видениям общей судьбы человечества, двум системам социальных и политических ценностей, двум формам социального поведения.

По нашему мнению, было бы неверно сводить традиционализм исключительно к контрреволюционной идеологии, истоки которой относятся к концу XVIII - началу XIX веков. В этом случае он был бы ограничен одним лишь ощущением пассеизма, тоски по минувшему прошлому и не имел бы никакого экспликативного значения в наше время. Дело между тем обстоит иначе. Помимо чисто экономических и политических интересов традиционализм всегда выражал глубинные чаяния значительных общественных слоев выявить универсальный смысл мирового целого, связав индивида с идеальным порядком, подобным тому, который существовал во времена "золотого века" человечества; и в качестве таковой эта идеология составляет важнейшую часть культурного достояния самых различных народов, существующую на протяжении всей истории человечества и проявляющуюся с большей или меньшей силой в различные исторические периоды в зависимости от конкретной политической ситуации. Только в дореволюционной Франции можно назвать имена Фенелона и Буленвилля, Ле Лабурера и графа д'Антраг, аббата Дюбо и Боссюэ... В начале бессознательно, но затем все более осознанно разрозненные образы связываются интеллектуальной элитой и составляют символическую систему, а позднее и идеологию, способную легитимировать переустройство общества в соответствии с экономическими потребностями. Пожалуй, только в конце XVIII - начале XIX века традиционализм обретает более отчетливые очертания, укрепляет свои теоретические позиции благодаря творчеству таких ярких представителей, как англичанин Эдмунд Берк и выходец из Савойи Жозеф Де Мэстр.

Здесь следует дать некоторые терминологические пояснения. Говоря об идейном течении, некоторые из принципов которого мы очертили выше, мы используем не довольно прочно вошедшее в научный оборот понятие консерватизма, но менее употребимое - "традиционализм". Это не случайная оговорка. Мы полагаем, что понятия эти не эквивалентны и не взаимозаменимы, хотя некоторые исследовали их отождествляют [34].

Одним из первых эти термины стал различать Карл Мангейм: он выделял традиционализм как "формальную характерную психологическую черту каждого отдельного сознания" в отличие от консерватизма, который он определял как "объективную мыслительную структуру", исторически укорененный, динамически изменяющийся структурный комплекс, в качестве такового являющийся частью духовно-психологического контекста, определяемого социальной и исторической реальностью данной эпохи[35]. Иными словами, Мангейм видит в традиционализме некую универсальную человеческую склонность недоктринального характера, тогда как консерватизм выступает для него в качестве идеологически осмысленного выражения этой склонности применительно к особенностям того или иного общества.

Несколько иное определение традиционализма мы находим у Э.Шилза: он определяет его как "форму повышенной чувствительности к sacrum, требующую его исключительности. Его (традиционализм) удовлетворяет только целое. Ему недостаточно сохранения традиции в каких-либо отдельных сферах, например, в семье или в религиозных обрядах. Он бывает удовлетворен лишь в том случае, если традиционный взгляд проникает во все сферы - в сферу политики, экономики, культуры и религии - и объединяет их в общем признании полученного от прошлого sacrum"[36]. Иными словами, традиционализм у Шилза выступает в качестве целостного мировоззрения, которое все наследие общества обращает в позитивную ценность.

Однако, по нашему глубокому убеждению, экспликативная ценность антимодернистского традиционализма состояла в том, что он не был одним лишь стремлением к консервации уходящего образа социального и политического бытия, страхом перед движением в любую сторону, порождающим бесплодную инерцию в действиях и мыслях. С одной стороны, он по-своему, в иной форме, нежели это делал модернистский проект, осмысливал происходящие в обществе процессы, давал иные, чем либерализм, ответы на вопросы, поставленные революционизируемой эпохой. С другой стороны, он поднимал также проблемы, неведомые модернистской парадигме политического мышления (в частности, проблема соотношения политики, традиции и истории), которым впоследствии суждено было прочно укорениться в политико-философской мысли.

Кроме того, следует принять во внимание и тот факт, что традиционализм никогда не был единодушен в своем отношении к прошлому. Факт идейной разнородности традиционализма в последнее время все отчетливее осознается исследователями, работающими над изучением данной сферы культурного достояния человечества. Так, польский историк и социолог Ежи Шацкий различает "интегральный традиционализм" докапиталистических обществ и "идеологический традиционализм" Нового времени. По его мнению, идеально-типический "интегральный традиционализм" представляет собой мировоззрение безальтернативное: "в нем нет проблемы выбора принципов поведения, ибо принципы приняты раз и навсегда как естественные и единственно возможные; здесь нет места для различий "есть" и "должно быть"[37]. Он имеет сильную религиозную и даже сакральную окраску: то, что было всегда, хорошо еще и потому, что за ним авторитет сверхъестественных сил ; он познает мир как однородное целое и видит в социальном порядке часть божественного и естественного миропорядка; миропорядок этот постоянен и неизменен, и любые его нарушения неизменно должны заканчиваться возвращением к исходному положению.

В отличие от "примитивного" идеологический традиционализм, по мнению Щацкого, не исключает из своей картины мира социальных изменений и даже изменений, происходящих с устойчивой последовательностью. Кроме того, представители идеологического традиционализма осознают тот факт, что человек нового общества поставлен перед множеством нравственных, политических и социальных альтернатив, поэтому данная идеология видит свою задачу в том, чтобы склонить человека к нравственному выбору, а не в том, чтобы удержать его в рамках унаследованного от предков "естественного мышления". Ощущение изменяемости и многообразия социального мира подводит традиционалистов к убеждению, что защита прошлого должна быть скорее отстаиванием неких общих принципов, нежели защитой конкретного социального порядка, существовавшего в определенных пространственно-временных рамках[38].

Со своей стороны Лауренс Кэйун в противостоящей модернизму позиции дифференцирует три ветви. Это, во-первых, антимодернизм как радикальный отказ от современности в пользу предмодернистских принципов (данная позиция часто принимает форму религиозного фундаментализма). Во-вторых, нонмодернизм, заключающийся в "отрицании того, что любые нетехнические черты, составляющие содержание термина "modern", являются достаточно значимыми, чтобы их соотносить с темпоральным или геокультурным своеобразием европейской постренессансной цивилизации". Нонмодернистское требование per se, по мнению Кэйун, означает, что модернистский общественный проект представляет собою зло; что европейское эгоцентристское самомнение, игнорирующее прочие культуры и прочие эпохи, развивается в тандеме с неудачной попыткой признания неизменяемости в качестве основополагающей черты человеческой природы (данной позиции придерживаются главным образом не западные мыслители, например, Ганди). Наконец, контрмодернизм, противостоящий просвещенческому общественному проекту, выступающий против модернистского индивидуализма, эгалитаризма, рационализма и секуляризма за возврат к социальной или религиозной традиции. В качестве классических представителя данного направления автор называет Э.Берка, а также усматривает реинкарнацию предмодернистских принципов в творчестве Мак Интайра и Р.Скрутона[39].

В данном случае в наши задачи не входит подробный анализ приведенных выше классификаций и концептуальных схем. Воспроизводя их, мы хотели лишь показать, что традиционализм как явление социально-политической жизни общества многолик, что отрицание модернистского проекта реконструкции общества изначально не являлось чем-то монолитным и единообразным. В данной работе нас будет интересовать то направление, которое Шацкий называет "идеологическим традиционализмом", Кэйун характеризует как "контрмодернизм", а многие исследователи обозначают как консерватизм. Подчеркивая его антимодернистскую заостренность, мы будем говорить о нем просто как о традиционализме, имея в виду, однако, все различения, сформулированные цитированными нами авторами. Употребление термина "традиционализм" в нашем контексте имеет целью выйти за рамки простого противопоставления либеральной и консервативной идеологий с тем, чтобы изучить процесс их становления в более широком культурно-цивилизационном и философском аспектах.

Понятие "консерватизм" более "политично"; этимологически оно включает в себя момент обращенности в прошлое и попытки сохранить его в противовес каким-либо общественным изменениям и катаклизмам. Обращаясь же к термину "традиционализм", мы хотели бы подчеркнуть, что данная идеология была направлена не столько на сохранение определенного общественного состояния, сколько на его реконструкцию, причем реконструкцию на принципиально иных началах, нежели начала, предлагаемые общественным проектом модернизма, воплощенном в либеральной идеологии. В этом отношении понятие традиционализма шире, чем понятие консерватизма, поскольку включает в себя мощный культурно-философский пласт, позволяет рассматривать и анализировать концепции теоретиков, которых никак нельзя назвать консерваторами, но чьи идеи косвенным образом сыграли значительную роль в становлении консервативной идеологии (например, Э.Ренан или И.Тэн).

В пользу подобного различения понятий консерватизма и традиционализма можно привести еще и то обстоятельство, что многие исследователи рассматривают консерватизм исключительно как "реактивную" идеологию, развивающуюся как ответ на определенные лакуны идеологии либерализма. И действительно, внешне все выглядит именно так: программные работы идеологов консерватизма были исключительно ситуационны и являлись ответом на те или иные революционные события (как известно, "Размышления" Берка и "Воззрения" Де Мэстра были ответом на Великую французскую революцию, а толчком к написанию "Происхождения общественного строя современной Франции" Тэном послужила Парижская Коммуна и франко-прусская война). Да и сама по себе традиционалистская доктрина является самой диалогичной из всех идеологий: она вырастает и развивается из постоянной полемики со своим главным оппонентом - философией модернизма. Конечно, отрицать факт критической заостренности традиционализма невозможно. Но вместе с тем следует отметить, что помимо критического пафоса традиционализм имеет и очень глубокое собственное содержание. Он является не просто критикой либеральных принципов, но и самостоятельным идеологическим образованием, т.е. имеет собственную концепцию общества и человека, концепцию государства, власти, правления, морали и религии. Кроме того, нельзя забывать, что осмысление феномена Великой французской революции было важнейшим компонентом как французской историографии, так и политической мысли XIX столетия. К истории французской революции обращались Жозеф Де Мэстр и Жермена де Сталь, Тьер и Минье, Мишле и Кине, Луи Блан и Токвиль, Сорель и Жорес, Тэн и Олар. И каждый раз анализ событий этой великой эпохи давал повод для развития собственных политических взглядов автора, добавляя в то же время лишнюю черту к характеристике этого события.

Итак, в чем же суть концепции традиционализма в его французской версии? Размышляя о процессе становления либерализма, мы говорили о том, что он представлял собой в определенной степени разрыв с классической политико-философской традицией, отход от принципов политической мысли, разработанных в античности Платоном, Аристотелем, а позднее интегрированных христианством. Раннебуржуазная политическая мысль рождалась из борьбы с христианской идеологией и пафосом ее было освобождение человека как от земных оков, так и от оков, налагаемых царством божьим. Свободный индивид, равный по своим естественным правам всем прочим индивидам, - вот основа либерального проекта. Такой индивид, полагали либералы, способен при помощи мощнейшего орудия, которым наделила его природа, - разума - создать справедливое общество на началах равенства всех перед законом и уважения прав себе подобных. Первые попытки практического воплощения этой доктрины показали, что общество не во всем "прозрачно" и податливо для разума, что в нем действуют скрытые механизмы, способные извратить принципы равенства и справедливости, что свобода подчас оборачивается жестокой тиранией большинства. Либерализм XIX века был сосредоточен на корректировке раннебуржуазных воззрений, пересмотре проблемы суверенитета народа под углом зрения соотношения гражданского общества и государства. Традиционализм пошел иным путем: в создании своей концепции общества он опирался на классическую традицию, от критики которой отталкивался либерализм.

Социальному артификализму (общество есть результат общественного договора, т.е. сознательных действий индивидов) и волюнтаризму (в основе социума - атомы индивидуальных воль) раннего либерализма противопоставляется берущая свое начало в античности концепция, согласно которой человек изначально пребывает в общественном состоянии (знаменитый аристотелевский zoon politicon). Таким образом, в основе традиционалистской социологии лежала идея органической целостности.

Здесь хотелось бы коснуться еще одного представляющего для нас особый интерес вопроса о связи французского традиционализма с романтизмом.

Именно своим выходом на историческую проблематику традиционализм оказал значительное влияние на культуру того времени, прежде всего, на творчество романтиков, которые по-своему пытались осмыслить вечные проблемы человечества - проблемы старого и нового - в контексте общей адаптации к новым социально-историческим условиям. Традиционалистов и романтиков роднило общее чувство, ощущение переходной эпохи между революционизируемым прошлым и неясным, не определенным пока будущим. Их объединяли зачарованность феодальным прошлым, стремление к идеалам христианства и монархии. Данные обстоятельства давали повод для отождествления раннего традиционализма и романтизма: для многих исследователей романтизм начала XIX века синонимичен политическому консерватизму.

В критической литературе, посвященной анализу феномена романтизма, последний чаще всего характеризуется как мировоззрение, основанное на отказе от ценностей буржуазной цивилизации, как бунт против "духа капитализма", рожденного вместе с протестантской Реформацией и ставшего господствующим благодаря промышленной революции. Это определение объединяет самые разнообразные подходы к романтизму - и рассмотрение его как тенденции в литературе и искусстве первой половины XIX в., и как консервативную реакцию на Великую французскую революцию, и как субъективистско-психологические умонастроения определенных социальных групп, и как реакционное философское течение, предвосхитившее появление фашистской идеологии. Вскормленный ностальгией по прошлому, в котором люди жили в гармонии с природой и с самими собой, романтизм склонен к религиозности, мифотворчеству, символизму, воспеванию традиции, окруженной магической аурой, одновременно демонстрируя открыто пессимистическое отношение к существующей реальности. Однако нельзя не согласиться с такими авторами, как М.Леви и Р.Сэйр, полагающими, что в качестве критики современности (modernity) романтизм был порожден самой этой современностью и преследовал ее как тень, в силу чего он трансформировался в типичный феномен современной культуры, научился сосуществовать с духом Просвещения[40]. Итак, романтизм так же антимодернистичен, как и традиционализм, но означает ли это, что между ними можно поставить знак равенства, т.е. считать традиционализм романтическим мировоззрением или романтизм однозначно отождествлять с традиционализмом?

Вопрос этот не так прост, как кажется на первый взгляд. Так, однозначное соответствие между романтизмом и традиционализмом наблюдается, пожалуй, только в Германии. В Италии же романтики придерживались скорее либеральных взглядов, в Англии приверженцы романтизма занимали различные политические позиции (Байрон, например, скорее тяготел к либерализму, тогда как Колридж был приверженцем традиции), но в целом английское романтическое движение не выходило за пределы литературы и не соединялось, как в Германии, с обширным религиозно-философским движением, проникающим в социально-политическую область. Во Франции соотношение романтизма и традиционализма было неоднозначным и подвижным. Думается, дело здесь в неоднозначности самого понятия романтизма. В задачи нашего исследования не входит в настоящий момент точное определение романтизма как глобального явления духовной культуры человечества (Поль Валери, например, вообще утверждал, что нужно утратить всякий дух научной строгости, чтобы попытаться определить романтизм), тем более что данному предмету посвящена весьма обширная литература.

Однако, чтобы выявить соотношение между традиционализмом и романтизмом, нужно, как нам представляется, прежде всего, занять определенную методологическую позицию по отношению к политическому романтизму. По нашему мнению, романтизм был не столько самостоятельной идеологией (в этом случае вполне правомерно было бы выявлять соотношение между романтизмом и традиционализмом в политическом плане), сколько формой выражения различных идеологий. Уже Б.Констан говорит о "моральной болезни века"; в 1833 г. Сен-Бев роняет ставшее знаменитым выражение "болезнь века"; Бальзак в 1842 г. называет введение к 3-ей части "Утраченных иллюзий" "Грустной исповедью дитя века", а в 1846 г. озаглавливает как "Болезнь века" главу в "Изнанке современной истории". Термин "болезнь века" пытался вобрать в себя специфический характер мировосприятия и мироощущения самых разнообразных людей второй трети ХIХ века. Это объясняет социальную разнородность романтизма, существование наряду с аристократическим романтизмом салонов так называемого "народного романтизма", романтизма легитимистского толка и социалистической ориентации.

Жан Тушар, называя первую половину XIX века "эпохой романтизма" (в отличие от второй половины столетия - "эпохи позитивизма"), выделяет следующие основные черты политического романтизма. Это, во-первых, склонность к драматизации политической истории (прославление героизма, жертвенности, величия нации, народа, пролитой крови предков). В этом отношении политический романтизм подпитывается воспоминаниями о дореволюционном прошлом и империи. Во-вторых, сентиментальное и выразительное понимание политики. Понимавшаяся ранее как искусство возможного, политика превращается в призыв к идеалу. Здесь появляется очень важный момент в политике: речь идет уже не столько об организации управления (порядка и послушания), сколько о том, чтобы убедить, увлечь за собою. Политика прибегает к искусству слова, пытается учитывать психологию управляемых. Отсюда и то значение, которое начинают играть литераторы и писатели на политическом поприще. В-третьих, политический романтизм всегда выражает жалость - к отверженным, несчастным, отторгнутым слоям общества, к угнетенным народам. В принципе это была весьма специфическая, сентиментально-романтическая формулировка социального вопроса, который в ту эпоху полностью выпадал из поля зрения либерализма, а позднее стал краеугольным камнем социалистической идеологии. Наконец, в-четвертых, Тушар характеризует политический романтизм как глобальное видение мира: традиционно понимаемая политика заключалась в классификации проблем и их решений, романтики же стараются не столько разрешить, сколько поставить проблемы во всем их объеме, расширить их до пределов всего универсума и всей истории[41].

К перечисленным выше характеристикам политического романизма, указанным Тушаром, добавим и еще одну, представляющуюся нам крайне значимой. Романтизм - как в искусстве, так и в политике - всегда выражал сомнение, порожденное долгим и болезненным процессом осознания людей XIX столетия своего места в революционизируемом обществе. Это сомнение всегда было обращено против основ буржуазного общества, как политических, так и идеологических. Поэтому политический романтизм всегда занимал крайние левые или правые позиции и избегал центризма.

Антибуржуазная и антимодернисткая ориентация романтизма во многом объясняет и характер эволюции, которую претерпела эта специфическая форма выражения мироощущения людей. Романтическое сомнение, родившееся из кризиса доверия людей к обществу, первоначально возникло в среде аристократии, которой революция доказала необоснованность ее политических амбиций и преходящий характер ее власти. Для тысяч людей, представлявших определенные общественные интересы, но и бывших как бы завершением целой исторической эпохи, будущее оказалось навсегда закрытым, лишенным своей непредсказуемой прелести и какого бы то ни было рационального оправдания. В дальнейшем, по мере раскрытия основных тенденций, заложенных новым веком, по мере того, как становится очевидным, что восстановить старые общественные связи невозможно, а новые создаются с невероятным трудом, что невозможно восстановить утраченную социальную веру и придать будущему сколько-нибудь ясные очертания, по мере того, как все отчетливее проявляются новые экономические интересы, и деньги начинают играть фундаментальную роль единственного закона мира - правая социально-политическая критика обретает невиданную доселе значимость и размах. Конечно, во все времена были люди, утратившие веру в себя и в свое будущее, были неудачники и деклассированные. Во все времена деньги глумились над личными заслугами. Но на сей раз новизна ситуации состояло в том поистине историческом измерении, которое обретает данное явление, становясь действительно "болезнью века".

Именно здесь, в этой точке смыкаются традиционализм и романтическое сомнение в прочности общественных основ и возможности какого бы то ни было будущего. Традиционализм приобретает романтическую окраску и в то же время сам подпитывает романтические настроения литераторов, возвращая краски жизни и ее таинственный смысл историческому процессу. Хотя творчество, например, Де Бональда, этого "последнего из схоластов", по выражению Эмиля Фаге[42], внешне далеко от романтического стиля: он исходит из определенной аксиомы и дедуцирует из нее все принципы своей системы, не допуская ничего, что бы не содержалось в этом первейшем принципе; это чистый логик и только логик. Впрочем, Карл Шмидт утверждал, что и "бессмертный Де Мэстр" был "воинствующе неромантическим мыслителем": "его антилиберализм суров, строг, но в то же время реалистичен, не заражен мечтательной снисходительностью романтизма"[43]. Тем не менее, объективно созданная ранними традиционалистами система открывала обширные перспективы для романтической чувственности, воображения и мысли. Не случайно ранний романтизм и в политическом и в сентиментальном отношении обращен к уходящей Франции: Шатобриан, Ламартин, Де Виньи были роялистами, а молодой Гюго воспевает Карла X. По мнению Э.Ренана, несомненной заслугой традиционалистской философии этого периода было "выведение французской души из узкого круга сенсуализма и материализма прошлого столетия", открытие исторических исследований и исследований по истории философии, а также то, что она придала "выразительную форму и подлинно народный смысл великим истинам морального порядка"[44]. Но очень скоро романтические настроения меняют свою социальную ориентацию, несмотря на то, что внешне тесная идейная связь с традиционализмом еще сохраняется. Лакуны цитадели либеральной идеологии обнаружились очень скоро, и из глубин либерального универсума начинает подниматься беспокойство и неудовлетворенность. Молодое послереволюционное поколение, уже не принадлежащее к старой аристократии, натолкнувшись на ограниченность мира, построенного на частном интересе, обращает свои взоры к романтизму. Так называемый "левый" романтизм родился из неспособности буржуазии использовать весь потенциал общественного развития, высвобождению которого она способствовала. Очень скоро выяснилось, что царство буржуазии не было только царством свободы, науки и промышленности в самом благородном смысле, но было царством денег и личного интереса. Обнаруживается разрыв между старыми либералами и молодежью, которая отказывалась идти за ними. В 1825 г. Стендаль пишет работу, озаглавленную "Новый заговор против промышленников", в которой сожалеет о том, что промышленность предала свои благородные идеалы и цели; в 1827 г. Октав Де Маливер демонстративно отрекается от своих либеральных взглядов, поскольку олицетворением либерализма для него выступает преуспевающий буржуа. В своей знаменитой "Записке, представленной королю в июле 1814 г." Карно замечает: "Революция была подготовлена огромной массой чисто философских работ. Души, исполненные надеждой на неизведанное счастье, внезапно устремились в неизведанные области воображаемого... Опыт жестоко разочаровал нас: что осталось у нас от тщетной погони за химерами? Сожаления, предубеждения против способности к совершенствованию, обескураженность множества людей, осознавших беспочвенность своих надежд"[45]. Пьер Барберис называет эту новую волну романтизма в отличие от аристократического - мечтательного и элегического - прометеевским романтизмом.

Итак, романтизм и традиционализм в идейном отношении имеют множество точек соприкосновения, обусловленных их общей антимодернистской и антибуржуазной направленностью. Но если романтизм как определенное направление в духовной жизни европейского общества, оставив значительный след в европейской культуре, во второй половине XIX века постепенно сходит со сцены, традиционализм надолго сохранит романтический настрой, который с разной степенью интенсивностью будет проявляться на разных этапах его эволюции. Так, в конце XIX века в идейной жизни европейского общества усилится движение, которое многие исследователи называют своего рода неоромантизмом[46]. Как и первое поколение романтиков, "неоромантизм" конца века отказывается от простых схем в объяснении общества и заменяет поиски универсальной истины описанием оригинального пережитого опыта. Он также колеблется между культом истории и оправданием бунта, между индивидуализмом, выступающим как культ творческого гения человека, и подчинением индивида коллективности и Истории. При этом сама политическая целостность воспринимается не просто как сумма составляющих ее индивидов, но как нечто, наделенное собственной сущностью и жизнью. Поэтому это движение направлено против рационалистического индивидуализма, против разрыва общественных связей и политической атомизации буржуазного общества. Но этот бунт против либерального модернизма имеет место в совершенно новом интеллектуальном контексте: он проникнут идеями дарвиновской биологии, вагнеровской эстетики, расовых теорий Гобино, психологии Ле Бона, философии Ницше, а позднее и Бергсона.

Весь XIX век Франция в политическом отношении оставалась как бы лабораторией, в которой испытывался новый политический опыт. Это было становление нового общества, - индивидуалистического, основанного на частной собственности и идеях экономического либерализма, - ищущего свою форму правления. Один за другим сменяют друг друга монархический и парламентский режимы, полупарламентская и полупрезидентская республика с всеобщим избирательным правом, новая плебисцитарная диктатура в рамках республики, а затем империи. К 1870 г. сложились благоприятные для парламентаризма условия, поскольку правящие классы пытались держаться на равно удаленном расстоянии как от авторитарного режима, уже дважды приведшего страну к военному поражению, так и от революции якобинского или социалистического типа, т.е. от Национального собрания или Конвента, чреватого диктатурой улицы и массы. Речь шла о политическом компромиссе как амортизаторе всех антагонизмов, и воплощением этого компромисса стал парламентаризм, который должен был принести обществу долгожданную стабильность. Укрепление парламентаризма как идеи и как факта политической жизни делали надежду на реставрацию монархии столь малой, что сторонники традиции вынуждены были искать новые формы для выражения своих идеалов. В то же время II Империи не удалось создать собственной политической традиции, достойной продолжения. Поэтому в конце века речь шла о новой политической ориентации в рамках традиционализма, что позволило некоторым исследователям сделать вывод о формировании неотрадиционализма[47]. При этом традиционализм в значительной степени опирался на весьма распространенное умонастроение последних десятилетий века, характеризующееся сомнением в совокупности идей и институтов, порожденных индустриальной цивилизацией. Вырабатываемые в этот период доктрины направлены против последствий промышленной революции, изменившей лицо континента и ритм жизни, обеспечившей победу буржуазии и подъем пролетариата. Подобно романтизму первых десятилетий века, это движение было бунтом против мира материи и разума, против буржуазного общества и его обыденности, против либеральной демократии и ее непоследовательности. При этом негативные последствия промышленной революции и отдельные издержки процесса становления демократического общества воспринимались поколением интеллектуалов конца века как кризис всей цивилизации. Одним из самых популярных понятий тех лет становится понятие декаданса. Тема упадка цивилизации возникает уже в 60-е годы XIX века, но в 80-е годы она овладевает почти всеми умами. Чувство декаданса было общим как для Барреса, так и для Леметра, для Дрюмона и Бурже, Поля Де Лагарда и Лангбена и др. По свидетельствам современников, Э.Ренан сказал однажды Деруледу: "Молодой человек, Франция умирает, не тревожьте ее агонии"[48]. Все они сожалеют о царящей вокруг посредственности, о нестабильности и коррумпированности современного им общества, враждебно относятся к крупным городам, где царит рутина и полностью утрачены даже следы какого-либо героизма. Нападки на буржуазное общество подкрепляются беспрецедентным осуждением либеральной демократии и парламентаризма; оживляются призывы к реформе политических институтов в духе авторитаризма, к возвращению лидера, спасителя, воплощающего добродетели нации.

Ситуация во Франции усугублялась еще и поражением во франко-прусской войне 1870-1871 гг. Это поражение породило новые размышления о национальном возрождении Франции и идее нации как таковой. Волна националистических работ захлестывает французское обществоведение, политическая мысль приобретает открыто националистический характер. Необычайно популярны труды Гобино, написанные еще в середине века. Их влияние на Тэна, Ренана, Бурже, Сореля и Барреса неоспоримо. Сочетание теории Гобино и дарвинизма дает синтез, имеющий огромное значение для всей европейской мысли - речь идет об антропологической социологии Ваше Де Лапуга, А.Муффанга во Франции, Шалюмо в Швейцарии и т.д. Поражение Франции создало благоприятную атмосферу для ревизии старых республиканских ценностей. В самом стане республиканцев Дерулед одним из первых поставил под вопрос старое революционное наследие. На республиканскую и либеральную идеологию не только возлагали ответственность за поражение в войне, но и считали их неспособными преодолеть всю тяжесть создавшегося положения. Седан воспринимается как поражение политической культуры, воплощающей "отрицание дисциплины", культуры, главной тенденцией которой является "принижение значимости государства во имя индивидуальной свободы"; Франция поплатилась за "ложную политику Руссо"[49]. Таким образом, дух бунтарства, обращенный во Франции против установленного порядка, приобретает еще и националистическую окраску.

Кроме того, политическая напряженность и интеллектуальная неустойчивость конца XIX века были проявлением и иного феномена - трудностей, которые испытывал либерализм при адаптации к зарождавшемуся массовому обществу. "Эпоха, в которую мы входим, будет поистине эрой толпы, - замечал Ле Бон. - Судьбы народов решаются отныне не в королевских советах, но в душе толпы"[50]. Выход на политическую арену огромных масс городского населения поставил перед идеологией либерализма новые, доселе неизвестные ему проблемы. Ведь либерализм в основе своей является индивидуализмом и рационализмом; он был продуктом общества, тяготеющего к стабильности и стремящегося избежать решительных социальных сдвигов и, как следствие, подразумевал весьма ограниченный круг лиц, принимающих участие в активной политической деятельности. С выходом на политическую арену значительных социальных слоев со всей очевидностью обнаружились глубокие противоречия между принципом индивидуализма и типом жизни городских слоев населения, между традиционной для либерализма концепцией естественных прав и политизацией значительных городских масс, порожденных эпохой индустриализма. Во Франции первым проявлением кризиса либеральной идеологии и политики стал буланжизм. Это было открытое выступление против буржуазного общества и либеральной демократии, в котором под лозунгом антипарламентаризма впервые объединились радикальные националисты и социалисты немарксистского или антимарксистского толка (в первую очередь бланкисты). При этом бланкисты выступали против буржуазного общественного строя как такового, националисты же главным образом против его политического выражения - парламентаризма. Десятью годами позже тот же синтез идей мы находим в стане противников дела Дрейфуса, затем, уже в начале ХХ века - в "желтом движении", затем в синдикализме и т.д. Это был мощный сплав антибуржуазных, антимодернистских идей и действий, идущих на штурм цитадели буржуазной демократии - парламентаризма.

Еще одной важнейшей чертой духовного климата той эпохи было торжество позитивизма во всех областях знания, включая и политическую мысль. Суверенитет науки и разума, провозглашенный еще Просвещением и принятый на вооружение либерализмом, теперь распространяется и на другие идеологические течения. Для подтверждения своих выводов к науке апеллируют все - и либералы всех тенденций, и социалисты (различие между утопическим и научным социализмом Маркса), и консерваторы. Но специфика нового периода состоит в том, что в конце XIX века либеральные ценности, унаследованные из Просвещения, отходят на второй план, оптимизм и утопизм, вскормившие европейскую политическую мысль накануне Революции, уступили место видению мира, имеющему мало общего со старым европейским политическим гуманизмом и либеральными принципами, лежащими в основе Революции 1789 г. Главное отличие нового периода состояло в том, что место идеализма и историцизма 20-30-х годов в политическом мышлении последних десятилетий уходящего XIX столетия прочно заняли биология и психология. Понятие организма, введенное в оборот политической философии ранними традиционалистами, было подкреплено дарвинизмом и стало одним из ключевых понятий политической философии конца века. В то же время психология обращается к иррациональным мотивам человеческого поведения. Люди начинают понимать, что бессознательные мотивы играют в их жизни несравненно более важную роль, нежели это представлялось в XVIII - начале XIX века. Традиционная механистическая концепция человека и его поведения, руководимого рациональным выбором, заменяется идеей о том, что в политике чувства значат гораздо больше, чем осознанные рассуждения. Теории Ле Бона, Тарда, Юнга в значительной степени способствуют развитию антиинтеллектуалистского течения в политической мысли.

Логическим следствием этих воззрений является презрение к демократическим институтам и механизмам. Страх перед толпой и темными силами, вызванными к жизни демократией, воплощенный в образе якобинца, столь характерный для ранних традиционалистов, пронизывает и "Происхождение современной Франции" Тэна, "Интеллектуальную и моральную реформу" Ренана.

В этих условиях традиционалистская мысль развивается в двух основных направлениях, внешне достаточно непохожих друг на друга, но связанных общностью смыслообразующих компонентов как между собой, так и с традиционализмом начала века. Первое из этих направлений, отмеченное именами Эрнеста Ренана и Ипполита Тэна, соотносимо с "экспериментальной политикой" Де Мэстра: оно тесно связано с современной ему наукой, философией позитивизма, широко опирается на исторический фундамент.

Второе в большей степени использует патриотически-националистическую мифологию раннего традиционализма, которая у Де Мэстра, в частности, подчинена общей идее органического построения общества и государства; теперь же данные элементы в силу особых исторических обстоятельств выходят на первый план, обретая совершенно самостоятельное значение, становятся знаменем современного национализма. Вместе с тем оба направления имеют многочисленные точки пересечения: национализм Барреса, а позднее Мораса развивается не без влияния концепции нации и расы Ренана, обоим направлениям свойственны органицизм во взглядах на общество и государство и т.п.

дальше

 

Добавить в избранное
На главную
Новые поступления в библиотеку
Бизнес и экономика, менеджмент и маркетинг
Восстановление и укрепление здоровья
Эзотерика и мистика, магия и религия
Государство и право: история и социология, политика и философия
Мобильная связь и музыка
М.М. Федорова. Модернизм и антимодернизм во французской политической мысли XIX века. К содержанию
К читателю


Все права на размещенные на сайте произведения принадлежат соответствующим правообладателям. В библиотеке Вы можете скачать книгу исключительно для ознакомления. Если Вам нравится произведение, следует приобрести его печатную версию. Берегите глаза :)
 

2006 © PolBu.Ru   При копировании и использовании материалов сайта желательна ссылка Библиотека "Полка букиниста". Спасибо, и удачи Вам!