"...Он вступал в свои владения - агрессивный, наступающий разум; он хотел переосмыслить не только Аристотеля, но любого, кто мыслил и излагал свои мысли в письменной форме; он претендовал на то, чтобы полностью очиститься от всех ошибок прошлого и начать новую жизнь. Он не был таинственным незнакомцем, ибо к его помощи прибегали всегда, во все времена; но он явил миру свое совершенно новое лицо"[147], - писал Поль Азар. В разуме по-прежнему видели "высшую способность, отличающую человека от животного", но при условии самого смелого расширения границ и возможностей этой способности. Его основные задачи - установление четких и ясных принципов для получения не менее четких и истинных заключений. Мир исполнен ошибок, порожденных "обманчивыми силами души" и распространенных при попустительстве доверчивости людей и их лености, подкрепляемых работой времени. Первейшая обязанность разума - расчистить это поле, превратив его в table rase (поистине магическое слово всего Просвещения!), и здесь он не останавливается ни перед чем - ни перед авторитетами, ни перед традицией.
Для обоснования рационалистического познания вообще и рационалистических основ политической науки в частности XVIII век предложил два пути. Это, во-первых, путь в некоторой степени статичный, обращенный к логической дедукции фундаментальных принципов, выведенных из "природы" человека и общества. По этому пути шли все теории общественного договора, при определенных условиях (которые следовало открыть) делавшего возможными и легитимизировавшего общественные и политические связи. Второй вариант состоял в попытке связать изучение и понимание социальных и политических отношений с естественными отношениями и логикой развития самой науки. Это был путь Кондорсе, в концепции которого впервые свобода была сопряжена с общим развитием науки, "прогрессом человеческого разума".
Заметим, что в XVIII столетии разум и наука, примененные к естественному порядку вещей и к политической области, были, прежде всего, орудием секуляризации общественной жизни и протестом против любых политических принципов, дедуцированных из трансцендентной сущности и основанных на "верованиях" или "догмах". Они были инструментом в борьбе за свободу духа: разум противостоял подчинению Богу, наука - вере. Приоритет разума и науки был не просто совместим со свободой и свободным действием, но и был их необходимым условием, ведь воздействовать на какие-либо вещи возможно, только используя законы, управляющие этими вещами.
Главной задачей идеологов этого периода было выведение политики из области действия страстей и порожденных ими случайностей и научное обоснование политических законов. По этому пути пошла школа "идеологов" (Кабанис, Дестю де Траси, Сэй, Гизо). Их усилия были сосредоточены на разработке трех основных направлений. Это, во-первых, так называемая "социальная математика". Данный термин целиком принадлежит XVIII веку[148], но мы встречаем его еще и в первые десятилетия века XIX - у госпожи де Сталь. Математическая точность политической науки должна стать главным инструментом борьбы с деспотизмом. "Анализ и математический порядок изложения идей, - читаем мы у г-жи де Сталь, - имеет то неоценимое преимущество, что он очищает умы даже от идеи противостояния. Всякий субъект, которому оказывается доступна идея математической очевидности, выходит из сферы борьбы страстей"[149].
