Во-вторых, политическую науку пытаются представить в виде социальной физиологии. Именно такую попытку предпринимает Кабанис ("Взаимоотношения физики и морали человека", 1802). Он уверен, что строго научное изучение потребностей человека и его способностей должно позволить законодателю излечить все болезни общества, открыть пути общественной стабилизации и прогресса. "Одним словом, - пишет он, - гигиена должна улучшить природу человека вообще. В этом отношении мы должны следовать системе взглядов, достойной эпохи духовного возрождения: настало время поступить с человеком точно так же, как мы поступили со многими попутчиками человеческого существования (животными и растениями) - попытаться пересмотреть и исправить творчество природы"[150].
Наконец, третьим и достаточно традиционным вариантом политической теории, которую "идеологи" пытались противопоставить идее общественного договора, была политическая экономия. Пальма первенства среди всех "идеологов" здесь принадлежит Жану-Батисту Сэйю ("Трактат по политической экономии", 1803).
Однако центральной фигурой всей школы "идеологов" был, несомненно, Франсуа Гизо (1787-1874). Гизо разделяет основную посылку просвещенческого рационализма: необходимо рациональное постижение области политических взаимоотношений и рациональная реконструкция общества. Но в то же время характер рационализма XVIII века не во всем его устраивает, и он пытается дистанцироваться от него, создавая собственную теорию суверенитета Разума. В основе его концепции - различие между "философским духом" XVIII столетия и "политическим духом" века XIX. "Школа XVIII века, - пишет он, - носит преимущественно философский и литературный характер: если политика и интересует ее, то только в качестве одного из объектов, в качестве применения идей, исходящих из другой области и направленных на высшие цели. Будучи, без сомнения, политическим по характеру своих устремлений и итогов, XVIII век находил удовольствие в развитии идей, в поисках истины совершенно безотносительно к тому употреблению, каковое могли сделать из них публицисты и законодатели. Такова суть философского духа, весьма отличного от духа политического, разрабатывающего свои идеи лишь в их отношении к социальным фактам и лишь с целью внедрения этих идей"[151]. Таким образом, рационалистов XVIII века от поколения политических мыслителей нового поколения отделяет вопрос о соотношении знания и власти, теории и политического действия. И главное здесь - создание специфического интеллектуального поля, в котором бы политическая теория не оборачивалась утопией, с одной стороны, а с другой - не превращалась бы в чистую прагматику. Эта проблема была сформулирована Шарлем де Ремюза в 1820 г.: "Если политика видит в реальных событиях только пустые формы, а в конкретных именах - лишь бессодержательные символы, она оказывается способна исключительно к формулированию химерических законов для воображаемого мира; если она отказывается замечать что-либо кроме случайностей и отдельных индивидов, она вынуждена управлять миром при помощи различных уверток: постоянно колеблясь между Государством Платона и Государем Макиавелли, она либо предается мечтам подобно Харрингтону, либо правит, подобно Карлу V"[152].
Но каким образом рационалистический принцип работает в области политического? Насколько здесь он совместим со свободой и правами личности? С одной стороны, политика в конечном итоге приводит к установлению правил, законов, символических кодов и социальных институтов, которые управляют взаимоотношениями граждан. С другой стороны, сами эти принципы и законы должны быть рациональны в своей основе.
Каким же образом возможно примирить науку о политических институтах и праве с реальным политическим действием? Иными словами, если политика претендует на рациональность своих оснований, может ли она одновременно быть необходимой, т.е. детерминированной природой вещей, или она сохраняет определенную долю свободы? Но в таком случае может ли она претендовать на рациональность и научный характер? Эта дилемма носит принципиальный характер, и с ней в той или иной форме сталкиваются все политические теории, претендующие на рациональность.
Каким же образом эти проблемы разрешались в теориях либералов XIX века?
Гизо пытается разрешить их в контексте своей теории суверенитета Разума. Отметим, что Гизо не был первооткрывателем этой теории. Понятие суверенитета Разума было одним из самых популярных в 20-30 годы прошлого века. Журнал "Глоб", посвятив целый выпуск (ноябрь 1826 г.) обсуждению данного понятия, называет его "теорией века". Суверенитет Разума является одним из ключевых понятий в творчестве Виктора Кузена, им пользуется и Дестю де Трасси[153], встречается оно в наброске работы Б.Констана "Комментарий к сочинению Филанджери" (1822-1824).
