У Дестю де Траси Разум-суверен носит утилитаристский характер, он судит о добре и зле, справедливости и несправедливости на основании того, насколько они соответствуют человеческой природе и способны сделать человека счастливым. В.Кузен - противник Конта и сторонник безличной и абсолютистской теории разума - считает, что единичный человек не способен прийти к истине. По Кузену, человек не может просто сказать "это истина", ибо, когда человек говорит "я мыслю", он высказывает частное мнение; критерий же истины - не во мнении и не в отдельных свидетельствах человека, а в Разуме в его первозданной чистоте и сущности. Обретая же личную форму, Разум утрачивает свой абсолютный характер.
У Гизо, так же как и у Кузена, разум трансцендентен по отношению к человеку и не доступен ему во всей своей полноте. Но, в отличие от кузеновской метафизики, теория суверенитета разума Гизо преломляется в политическую область. Он идет к построению своей концепции не от метафизики, но от политики. Как политический мыслитель, Гизо разделяет либеральную критику абсолютизма и тирании как явлений, противных самой сути человеческого существования. Как и большинство его современников, он выступает с критикой идеи суверенитета народа. Но если Констан, например, сосредоточен главным образом на проблеме границ суверенитета народа, то Гизо избирает в качестве мишени для своей критики вторую руссоистскую ипостась суверенитета народа - его непогрешимость. Он задается вопросом: при помощи какого софизма, какой аберрации мы переходим от констатации принципа свободы народа к идее его (народа) непогрешимости? "Когда философы рассматривали человека самого по себе, единственно в отношении его действия к разуму, никто не утверждал, что воля человека была для него единственным легитимным законом, т.е. что любое действие человека, будучи свободным и направляемым волею, являлось одновременно разумным и справедливым. Все признавали, что над волей человека витает некий закон, именуемый разумом, мудростью, моралью или истиной, от действия которого человек не может освободить свое поведение, не превратив это поведение при помощи своей свободы в вину или абсурд"[154]. Иными словами, из свободы человека невыводима его непогрешимость, и, следовательно, легитимный характер его неограниченной власти. Но если мы отвергаем нечто как абсурдное применительно к индивиду, почему же мы должны признавать эти качества за обществом в целом? Таким образом, Гизо ставит проблему легитимности власти в прямую зависимость от ее подчинения Разуму. "Я хотел бы устраниться от каких бы то ни было метафизических дискуссий. Я не верю ни в божественное право, ни в суверенитет народа, как их почти всегда понимают. Я вижу в них лишь узурпацию власти при помощи силы. Я верю в суверенитет разума, справедливости, права: вот где подлинный суверен, которого ищут все на свете и будут искать всегда, поскольку разум, истина, справедливость никогда не бывают абсолютно полными и непогрешимыми. Ни один человек, ни одно человеческое сообщество не обладают ими во всей полноте - без изъяна и без границ", - читаем мы в незаконченной рукописи Гизо, относящейся к 1821-23 гг. и опубликованной под названием "Политическая философия: о суверенитете"[155].
Итак, всякая власть несовершенна, пока сохраняется "зазор" между нею и Разумом, считает Гизо. Иными словами, суверенитет не существует ни как принцип, ни как цель политики, а любое политическое действие должно постоянно соотноситься с Разумом. Поэтому ни народ в целом, ни кто-либо из политических деятелей не могут присвоить себе суверенитет - они вынуждены его постепенно открывать. "Итак, человеческие общества имеют совершенно законного суверена, - пишет Гизо. - Вера людей в суверенитет непреодолима, люди беспрестанно стремятся к его установлению, к подчинению его законам; они останавливаются в своем развитии, когда льстят себе убеждением, будто бы достигли его, и вновь возобновляют свой путь, как только их заблуждение проясняется; наконец, ненасытна их воля подчиняться суверену и только ему. Итак, суверенитет существует. Этот суверен - единственно легитимный по своей природе и перед лицом вечности - есть Разум, истина, справедливость, или, выражаясь языком философии, это незыблемое Бытие, чьими законами является разум, справедливость, истина"[156].
Таким образом, критика руссоистского принципа непогрешимости суверенитета народа подводит Гизо к отрицанию одной из фундаментальных посылок политического модернизма о социообразующей роли человеческой воли, будь то индивидуальной или коллективной, что ставит этого мыслителя в совершенно особое положение в стане либералов. Ибо вопрос о суверенитете личной воли перед ним также не стоял. "Неверно полагать, - говорит Гизо, - будто бы человек является абсолютным хозяином самого себя, а его воля - законным сувереном, будто бы в какой бы то ни было момент, под каким бы то ни было предлогом человек имеет право распоряжаться самим собой по своему усмотрению"[157]. "Свобода для человека, - развивает он ту же мысль в другой работе, - является лишь возможностью покориться признаваемой им истине и соотносить с ней свои действия. В таком качестве свобода достойна всяческого почитания, но она достойна почитания только в таком качестве"[158]. Такова сущность теории суверенитета разума: эта концепция либеральна в той мере, в какой она разоблачает все формы деспотизма и абсолютизма, но она отказывается от решения вопроса о личной свободе и личных правах индивида.
