Основные постулаты модернизма - политический рационализм в сочетании с верой в прогресс и утверждением принципа свободы как свободы от иных авторитетов, кроме авторитета Разума, свободы от подчинения традиции, как освобождения от норм монолитного сообщества - создают весьма своеобразную перспективу видения общества, ориентированную главным образом на настоящее и будущее и снижающую значимость прошлого для формулирования общественного проекта. Ни в коем случае не отрицая и не умаляя значения для развития политической мысли выводов раннебуржуазных теоретиков, в частности, провозглашения ими радикального равенства и свободы индивида, относящихся к самой сути человека, независимых от прочих акциденций и пространственно-временной ситуации, в которой находится индивид, свободы и равенства, на которые государство не только не имеет права посягать, но и призвано всячески поддерживать и защищать, - отметим и определенную ограниченность их воззрений. Речь идет, прежде всего, о своеобразной статичности и аисторичности раннелиберальной доктрины. "Не допустим того, чтобы нас сбили с пути при изучении былых институтов и прошлых ошибок, - провозглашал Сийес. - Разум один для всех времен, он создан был для человека, поэтому именно тогда, когда он говорит человеку о самых дорогих интересах, он должен быть выслушан с уважением и доверием...".
Данный феномен имел самое простое и очевидное объяснение: ведь модернизм с самых первых своих шагов был обращен против монархической и религиозной традиции, против традиций абсолютизма. "Наша история нам не закон", - безапелляционно заявлял Рабо Сент-Этьенн, и этот лозунг станет методологической основой политического проекта не только первых революционеров, но и последующей либеральной и социалистической традиции. Чуть позже Маркс, признавая, что люди делают свою историю "не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбрали, а которые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошлого", тем не менее, напишет: "Традиции всех мертвых поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых"[179]. По его мнению, революция "может черпать свою поэзию только из будущего, а не из прошлого. Она не может начать осуществлять свою задачу прежде, чем она не покончит со всяким суеверным почитанием старины"[180].
Данная формула, вполне понятная в устах революционеров, кажется парадоксальной для творчества таких мыслителей, как Вольней, Дону или Гизо, которые вошли в историю не только как теоретики политической философии, но и как историки. Но все дело в том, что для них, как и для многих других мыслителей, принадлежащих эпохе и духу модернизма, существовала история и история: в своих политических конструкциях они пытались освободиться от истории пережитой - истории монархии, истории христианства и даже от античной истории - и выступали за создание новой истории, которую еще предстояло рационально строить, переживать и осмысливать.
Но у данной проблемы есть и еще одно измерение. Речь идет о том, насколько теоретическая основа проекта модернизма - принцип индивидуализма - сочетается с историцизмом. Ведь один из аспектов историцизма - разрешение вопроса о том, насколько целостное общественное бытие людей подчинено законам, имеющим необходимый, научно обоснованный характер. Положительное разрешение этого вопроса (принятие в качестве аксиомы утверждения о существовании таких законов) подрывает основы индивидуализма. По такому пути пошел марксов социализм, и именно этот аспект явился наиболее уязвимым моментом в его критике[181].
Традиционализм в решении этой проблемы избрал иной путь. Он был изначально антииндивидуалистичен. Кроме того, он не был простым отрицанием буржуазных отношений и ностальгией по прошлому, хотя, несомненно, такая ностальгия составляет существенную черту консервативно-традиционалистского мировоззрения. Как уже упоминалось выше, чисто ситуационное отрицательное отношение к французской революции 1789 года дало традиционалистскому движению мощный импульс развития, но эта негативная посылка никогда не смогла бы стать основанием достаточно устойчивого и сильного идеологического течения. Новая политическая идеология, чтобы действительно стать таковой, должна была нести в себе определенные положительные ценности, способные привлекать людей и увлекать их за собой. Такой ценностью в традиционализме и стало понятие общества как живого организма, объединяющего в своем лоне всех и вся, прошлое и настоящее; общество как родина, отчизна, осуществляющее связь всех поколений. "Народ, - утверждал Де Мэстр, - обладает всеобщей душой и подлинным моральным единством, которое и приводит к тому, что он есть то, что он есть"[182]. Это единство народа, общества проявляется и передается в национальной традиции. Поэтому для Де Мэстра Франция - это не только несколько миллионов человек, живущих между Пиренеями и Рейном, но и миллиард людей, живших там ранее и умерших на ней. Именно эти люди вспахали поле, которое сегодня засевают ныне живущие на земле, именно они построили дом, в котором живут их потомки.
