Библиотека "Полка букиниста"
Значимые книги отечественных и зарубежных авторов

Ю.Н. Фролов. Государственное планирование науки

Современные герои рынка

Страницы:
|все|
| 01 | 02 | 03 | 04 | 05 |
| 06 | 07 | 08 | 09 |

Д. Гэлбрейт имел в виду революцию в промышленности и экономических теориях. Но это высказывание можно трактовать шире. Когда в 1991 г. над Российским Белым домом вознесся бело-сине-красный стяг, он стал символом не только новой России, но и новой социально-политической, экономической, так называемой, рыночной идеологии.

Никто не понимал тогда в полном объеме, что такое рыночная идеология. И никто, во всяком случае среди политиков, обещавших добыть золотые горы с помощью рынка, не старался разобраться в сложившейся ситуации и даже не стремился к этому. Сложные политические перипетии того времени полностью заслонили проблемы новой экономики. Наверное в этом был смысл: не решив политических задач, невозможно решить и экономические. Но идея рыночной экономики стала мощным двигателем всех политических и социальных пертурбаций. Тогда фигурировали два основных лозунга: "Долой старый строй!" и "Даешь рынок!"

2

Однако, заявление, что никто в России не знал, что такое рынок, не совсем верно. Еще лет за десять-пятнадцать до известных событий о рыночных отношениях, о товарном рынке стали говорить более или менее свободно, правда, нещадно их критикуя и не менее страстно познавая. К моменту провозглашения рыночных отношений в качестве официальной доктрины в стране появилась большая группа, так называемых, рыночников, довольно хорошо разбирающихся в западной или, как тогда говорили, буржуазной экономике. На это работало несколько институтов, научных коллективов, групп, отдельных ученых, искренне интересующихся западной моделью экономики. Выпускалось довольно много хорошей литературы, в том числе переводной, но под разными грифами: секретно, ДСП, для научных библиотек и пр. В первом российском правительстве экономисты были как раз из этой когорты грамотных рыночников. Они знали все, но их объединял один существенный недостаток - это были литературные рыночники. Они очень хорошо знали, что было написано в книгах зарубежных и наших авторов, прекрасно разбирались во всех экономических законах, представленных в книгах по экономике академических и массовых изданий.

Но теория и практика разные вещи. Между ними много опосредованных звеньев. Можно быть прекрасным специалистом в одном и не разбираться в другом. Ученые-экономисты, которые создают разнообразные экономические теории, сами, как правило, не занимаются конкретной экономической практикой, т.е. не торгуют, не производят и т. пр. Равно как производственники и торговцы не берутся за перо, за редким исключением, чтобы описать свой успешный практический опыт. И не потому, что не могут писать, а потому, что каждый занимается своим делом. Литературная экономическая сфера - это особого рода деятельность по интерпретации экономической практики. Также как область экономистов-практиков есть особого рода деятельность по интерпретации литературных экономических знаний. Они взаимообусловлены и не могут обойтись друг без друга. Но это разные области социальной действительности и, соответственно, весьма различные области знания. Никогда ни одна экономическая или социальная теория не были полностью претворены в практику. Никакая экономическая, а также социальная или политическая практика никогда полностью не строились по одной теории. В лучшем случае только основывались на какой-либо из них. Экономические теории только одно из условий экономической практики, также как последняя только одно из условий развития теории. И тем не менее, российские, точнее советские литературные рыночники, были как бы предтечей, необходимым этапом рыночных преобразований.

Парадоксально, но к познанию, пониманию и принятию рыночной экономики нас подтолкнул пресловутый "железный занавес", независимо от того, кто его опустил - американцы или Советский Союз. И еще советская плановая экономика и система экономического образования, ставшая для многих поколений начальной школой экономического знания. Неизменным атрибутом, естественно, была критика западной рыночной экономики, поставлявшая любопытствующим массу теоретического и практического материала по ее функционированию. Для тех, кто хотел разобраться, почему на Западе так хорошо живут, материала было вполне достаточно. "Железный занавес" оказался не таким уж непреодолимым. Запрет дал обратный эффект. Он заставлял внимательно смотреть, много читать, запоминать, размышлять и понять, что же у них там такое происходит? Если бы не запрет, возможно, и не возник бы столь жгучий интерес к Западу, не было бы и последней революции. Вряд ли интеллигенция стала бы упиваться запретными книгами, в частности, по экономике.

Естественно, что после поездок за рубеж и чтения запретной и не запретной литературы интеллигенция оглядывалась на наш экономический опыт и подвергала его беспощадной критике. Все было плохо, даже специально выискивали недостатки и ошибки. В открытой печати это делали скрытно, чаще, в узком кругу единомышленников.

Надо признаться, что критика нередко была весьма справедливой. Советская плановая экономика давала тому массу возможностей. Но хуже обстояло дело с теорией. Последней фактически не существовало. Политэкономия, которую преподавали в вузе, делилась на капиталистическую и социалистическую. Студенты всегда сетовали: с капиталистической экономикой все понятно и ясно, настолько четко, определенно и логично она излагалась экономистами. В социалистической экономике ничего нельзя было понять: настолько все нелогично, запутано и неопределенно, хотя вывод во всех книгах делался один: у них все плохо, у нас все правильно. Но из учебника это как раз не вытекало, что вводило в небольшой стресс слишком прилежных студентов и преподавателей. Не слишком прилежные легко разделяли жизнь и учебник и успешно решали свои проблемы.

Ученые, которые искренне пытались соединить плановую теорию и экономику, впадали в легкую депрессию. С одной стороны, беспристрастный анализ планового ведения народного хозяйства показывал явное его преимущество. И это хорошо укладывалось в теории социалистической экономики. Логика рассуждения приводила к единственному выводу, что без планирования нельзя обойтись, даже в домашнем хозяйстве, не говоря уже о большой экономике. Но с другой стороны, в практике планирования не все так гладко получалось. В теории все логично и обосновано. Но как только доходило до дела, с теорией творилось что-то непонятное, и начинала действовать логика здравого смысла. А он, т.е. здравый смысл, с неизбежностью приводил туда, куда идти в явном виде было категорически нельзя, т.е. в, так называемое, товарное хозяйствование.

Так оно называлось. Но что это было на самом деле, никто не знал: ни хозяйственники, которые объективно к нему тяготели, ни официальные теоретики, которые его отвергали. Тем не менее, логика жизни брала свое. Появились неофициальные теоретики, которые стали заниматься товарным хозяйством, а по сути, рыночными отношениями. Возможности такие были, чему в немалой степени способствовала, как уже говорилось, наша система общего и специального экономического образования.

Надо сказать, как и все советское, мы постоянно ругали и нашу систему высшего образования и, нередко, не без основания, хотя вряд ли ее можно назвать несовершенной. Она давала хорошее базовое и довольно широкое общее специальное образование, а самое главное - способствовала росту общего культурного уровня новых поколений. То, что молодого специалиста приходилось переучивать на производстве, вряд ли характеризовало вуз с положительной стороны. На это мы постоянно и сетовали. Но то, что он всегда и в обязательно порядке переучивался и нередко становился хорошим инженером, оказалось возможным благодаря этому образованию.

Наши молодые экономисты, имея хорошее базовое образование, легко вошли в литературную рыночную экономику и хорошо понимали недостатки реальной плановой экономики. Они только не смогли соединить их, потому что не знали реальную рыночную экономику, считали ее антиподом плановой. Под этим лозунгом мы и вошли в 1991 г. "Долой плановую экономику!", "Да здравствует рыночная стихия!" как панацея от всех экономических, политических, социальных и прочих бед.

Помните положение: "Разрешено все, что не запрещено законом". А запрещено ничего не было. Россияне, опьяненные "свободой", ринулись в рыночную стихию. Можно было все. Все продавать и все покупать, устанавливать цены и зарплату. Ни о каком, по настоящему организованному производстве, фактически речь не шла. Была стихия, но не рынка, а действий, которые мы по недоразумению называли рынком. В это время пренебрежительно относились даже к элементарному бухгалтерскому учету и контролю за прохождением денег. Без счета брать из кассы и не учитывать считалось верхом экономической свободы и показателем "настоящих" рыночных отношений. И ни о каком планировании своих действий в производственной, экономической сферах, даже в самом примитивном виде, без которого было немыслимо ругаемое советское производство, не говорили и не думали.

Провозглашенная свобода действий, неправильно понятая и неверно интерпретируемая, привела не к свободе рынка, а к хаотичности движений новых государственных экономистов. В конечном итоге и в полном соответствии с экономическими теориями и здравым смыслом страна встала на путь экономического спада. И произошло это потому, что литературные знания рыночной экономики вошли в противоречие не только с реальной рыночной действительностью, но и с российской практикой построения экономических отношений в переходный период, обильно сдобренной старыми представлениями об экономических отношениях. Предоставление свободы интерпретировалось не как свобода производства, а как свободное перераспределение.

Литературные экономисты, разрушив Госплан, Госснаб и всю планирующую, контролирующую и регулирующую систему (как бы плоха она ни была, свою роль она выполняла), получили как раз обратное тому на что рассчитывали. Совсем неожиданно, как ком на голову, свалились инфляция, спад производства, неплатежи, массовый уход от уплаты налогов и т. пр. Все это реальные результаты пресловутой свободы. Свободы не для, а от; не для общества, а от государства. Изобилия не получилось, защиты от рыночной стихии и стихийных рыночников не было.

И все-таки российский рыночный паровоз стронулся с места. Нашим новоявленным бизнесменам приходилось переучиваться на марше. И они старательно это делали. Даже удивительно, как быстро они усваивали азы рыночной экономики. Конечно, те, кто очень хотел и был готов к этому. Произошло быстрое, можно сказать, моментальное разделение. Наверх выплыли энергичные, деловые, способные люди, остальные ушли вниз. Первых еще очень немного.

Рынок заставил учиться и, прежде всего, как это не покажется странным, плановому ведению своего хозяйства. Вообще-то никто и никогда не отрицал, что свои действия надо планировать. И наши новые бизнесмены довольно легко перешли от хаотичной свободы к плановым действиям.

Для зарубежных фирм это естественное состояние. Внутрифирменное планирование осуществлялось не просто строго, а, по советским меркам, очень жестко, в лучших традициях советской литературной политэкономии. Но жизнь полна парадоксов. В советской плановой системе жесткого планирования по существу никогда не было, хотя много об этом писали. В капиталистической системе постоянно говорят о рыночной стихии, но в практике хозяйствования следуют точному планированию, причем во всем, в том числе в ценах, зарплате, в расходе материалов, продвижении товара на рынке и пр. Читая зарубежных экономистов, складывается впечатление, что рынок - это конкуренция и стихия сталкивающихся потребностей, из которых всегда вытекает что-то интересное и положительное для общества. Общаясь с зарубежными предпринимателями, однозначно приходишь к выводу, что западный рынок - это прежде всего план, план и еще раз план. А что же тогда рынок? Как кажется, этого никто не знает ни за рубежом, ни у нас.

Можно обоснованно утверждать, что в советской экономике как таковой, во всяком случае, согласно представлению экономистов, плановой экономики не было, осуществлялось лишь плановое распределение, что далеко не одно и то же. По сути дела была та же самая стихия рынка, только в плохом, искаженном, можно даже сказать, извращенном варианте. Плановая экономика была очень хороша в литературе, но очень плоха на практике. Это понимали все, кроме ортодоксальных теоретиков и государственных деятелей. Противоречия, которые возникали при столкновении стихийных действий и их ограничением плохим планированием, отрицательно сказывались прежде всего на производстве. Разрешение этого противоречия виделось нашим теоретикам и государственным руководителям в абсолютном приближении (и слиянии) практики к теории. Практику экономического хозяйствования пытались приспособить под теорию. Однако тем самым все ставилось с ног на голову. Правда, существовали и другие не менее интересные предложения - теорию приспосабливать под практику. Это было весьма разумное соображение. Но оно наталкивалось на несовершенную методологию взаимодействия теории и практики, существовавших в то время.

Требование научной методологии заключалось в обязательном научном обеспечении практики, что в принципе верно, если бы приоритет научной мысли не был абсолютизирован. На самом деле нет и не может быть абсолютного приоритета теории или практики. Это две стороны одной медали, два разных субъекта одного и того же процесса, каждый из которых выполняет свою, строго определенную функцию и которые взаимодействуют между собой определенным образом.

Теория может опережать практику, но не намного, в противном случае теория оторвется от практики, что, к сожалению, случается постоянно. Но и практика не может опережать теорию намного, ибо тогда практика будет топтаться на месте, что происходит также нередко. Таким образом, в первом случае теория тянет за собой практику, во втором - экономическая практика вытягивает теорию. Они обусловливают и корректируют друг друга, на ощупь пробиваясь на правильный путь.

В советской плановой экономике теория оторвалась от практики и последняя пошла своим путем. И другого не могло быть. Простой здравый смысл требовал совершенно иного, чем это предписывалось отвлеченной теорией, подхода к организации взаимодействия субъектов производства. И по существу, практика ушла от того понимания планирования, которое имелось в науке, и предложила свое понимание.

Здесь начинается самое интересное. Как только производство в результате своего естественного развития отошло от научных догм в области планирования, оно "прямым" ходом (а точнее, зигзагообразным) направилось к той самой пресловутой (в советской литературе) рыночной экономике. Правда, это выразилось в такой примитивной форме, как бартерный обмен между предприятиями, когда они обменивали планируемые фонды, например, менялся шифер на гвозди, краска на металл и т.д. Это был единственный способ обеспечить свое производство всем необходимым.

Но ту же самую ошибку совершили экономисты в первом российском правительстве. Наши литературные рыночники пытались подчинить практику рыночных отношений своим рыночным знаниям, что далеко не одно и то же. И тем более в переходный период, когда работают совершенно иные законы, нежели в стабильный период развития рынка. Это была еще одна ошибка, и случилось то, что должно было случиться: у нас нет ни рынка в его классическом (правда, западного образца) виде, ни плановой системы в советском или в рыночном варианте.

Большинство начинающих бизнесменов лихо проигнорировали теорию, пошли своим путем как подсказывал им собственный опыт хозяйствования. Они не знали новых экономических теорий, и слава Богу. Никто не заставлял их следовать теоретическим догмам. А наших литературных теоретиков-экономистов "ушли", их место заняли совершенно иные люди, возможно более нужные именно в этот переходный момент.

И все-таки процесс формирования рыночных отношений "пошел". Где же мы сейчас находимся? Сдается, как раз на том этапе, когда смогли осознать, что уже пора разобраться с употребляемыми столь часто понятиями и терминами. И прежде всего понять, что такое рынок и планирование. А в рамках последнего, что такое государственное планирование и нужно ли оно вообще. Необходимо так же понять сущность рыночных отношений и планирования относительно других субъектов общества, ибо в связи с каждым специальным субъектом эти понятия могут менять свое содержание.

3

Особенно больно литературная рыночная экономика ударила по науке. Впрочем, в равной степени это коснулось и общего образования, и культуры, и многих других общественных институтов. Они оказались полностью незащищенными, поскольку система производства знаний работала всегда на принципиально иной основе, чем производство товаров и услуг, а вся рыночная экономика и в литературе, и на практике ориентирована прежде всего на сферу материального производства. Что поделаешь, материальное обеспечение остается доминирующим в нашей повседневной жизни. Дамоклов меч материальной недостаточности, а то и голод, весит не только над развитыми, но и над цивилизованными странами. И этот фактор остается определяющим для всех сфер жизни. Прежде чем писать стихи и думать о науке, заниматься культурой и пр. сначала надо решить проблему, что пить и есть, что одеть и где жить. И на ее решение уходит львиная доля сил и времени большей части населения, даже развитого в экономическом отношении общества.

Это хорошо известно и из марксистской материалистической экономики, на которой воспиталось не одно поколение экономистов у нас в стране и за рубежом. Только когда общество начинает жить немного сытнее, понимают, что кроме материальных потребностей, есть еще и духовные, культурные и пр. А в полосе постоянных экономических бурь и материального недостатка для подавляющей части общества, российского или любого западного, материальный достаток оставался доминирующим.

На этапе перехода к новой экономике и в связи с падением материального уровня всего населения, культурные и духовные ценности отошли на второй план и в сегодняшней России. Поэтому-то наука оказалась далеко от магистральных интересов. В переходный период к рыночной экономике она оказалась никому не нужна, ей просто не нашлось места. Хотя, конечно, все соглашались, что общество без науки, образования, культуры существовать не может.

Тем не менее, соглашаясь с этим, науку оставили на самообеспечении, а точнее на самовыживании. Однако наука не может быть коммерческим и прибыльным институтами. По своей сути воспроизводство знания не вписывается в систему рыночных коммерческих отношений. Экономический эффект науки опосредован и отодвинут на неопределенный срок. Плодами знания, как правило, пользуются уже последующие поколения. Сегодня общество только вкладывает в него деньги, и причем немалые. Эти средства изыскивает общество, для чего разрабатывается сложная схема обеспечения. И в первую очередь государственный бюджет, т.е. налоги. Таким образом общество оплачивает свое будущее и расплачивается за прошлое.

Особенность науки как общественного института заключается в том, что она решает всеобщие задачи, а не отдельных субъектов. Поэтому ответственность за ее существование и развитие принимает на себя государство в лице органов законодательной и исполнительной власти. Они выполняют как бы заказ последующих поколений. будущий потребитель результатов деятельности науки еще не родился, но заказ от него уже получен. Так к науке относились в нашем недавнем прошлом. Можно сколь угодно много критиковать отечественную систему образования, с чем успешно справлялись наши новые преобразователи общества, назвавшие себя демократами. Но государственная система образования свои обязательства по отношению к будущему поколению в области науки, культуры и образования выполняла полностью. Другое дело, что надо было избавиться от многих напластований, связанных в первую очередь с сугубо партийной идеологией и администрированием.

В новую систему литературной рыночной экономики наука не вписывалась, поскольку, как уже говорилось, рыночная экономика была ориентирована на систему материального производства и обеспечение доходности. Науку пытались коммерциализировать, причем грубо, непосредственно. Государство отказалось от одной из своих прямых обязанностей и своей основной функции. Оно перестало выделять науке деньги (даже не выплачивали зарплату) и попыталось передать свои обязанности сфере коммерции. Коммерциализации не получилось. Точнее, были некоторые формы ее проявления, но скорее это можно назвать псевдокоммерциализация. Общество продолжало платить за науку, но уже другими, окольными путями. И не всегда изобретаемые формы и методы оплаты носят законный характер. Да и с нравственной точки зрения не всегда бывают приемлемыми.

Коммерциализация остается неприятной и для многих ученых неприемлемой формой зарабатывания денег, нередко противозаконной. Нельзя коммерциализировать высшее образование, науку, культуру, духовную сферу общества по одной простой причине: они не дают прибыли и не доходны по своей сути. Коммерческими могут быть только результаты труда, но не сам процесс производства знания. Сегодня чаще всего происходит оплата (покупка) труда преподавателей, ученого в его конечном варианте. А процесс воспроизводства знаний осуществляется в общей системе оборота и накопления знаний, в качестве которого выступает высшая школа как общественный институт.

Индивидуальное воспроизводство знаний не может быть достаточно эффективным в существующей разветвленной системе знаний. Это можно сделать только сообща и в специально разработанной системе взаимодействия соответствующих субъектов, что под силу сегодня только государству.

Никакой одной и вместе взятым коммерческим структурам это решить невозможно. Да это и не их задача. Они вправе выступать только пользователями результатов деятельности науки и платить за это деньги, непосредственно или опосредованно. Конечно, научный работник может потратить заработанные деньги специально на воспроизводство знаний. И он всегда так делает. Но данная форма, хотя и является необходимой, но не самой эффективной, во всяком случае весьма ограниченной. Если средства поступают через государственный бюджет, то финансируется вся система воспроизводства знаний, которой пользуются каждый научный работник и научные коллективы.

В принципе, общество готово платить за науку. Но в настоящее время где-то нарушен механизм передачи обществом средств. Общество выделяет эти средства, но до науки они не доходят. Существует, конечно, масса объективных и субъективных причин; когда государственные органы как бы вынуждены отдавать деньги на решение насущных проблем. Однако отдаленный результат, нередко, оказывается для общества более выгодным, чем сиюминутная и частная выгода. Но чтобы понять и разобраться в такой ситуации, надо много знать и иметь высокий уровень культуры. Государство, выключив науку из общего механизма взаимодействия субъектов общества, тем самым реализует тупиковую ветвь развития, выбираться из которой предстоит нашим потомкам, причем, с большими издержками. Как мы сейчас делаем исправляя некоторые необдуманные решения наших давних и недавних правителей.

Литературные рыночники, будучи весьма образованными и хорошо знающими систему воспроизводства знаний, более того, участвующие в создании и функционировании этой системы, не дали себе труда тщательно разобраться в том, что она занимает особое место в новой системе экономических отношений. Они это не сделали только потому, что занимались профессионально лишь одним узким вопросом - воспроизводством системы экономических отношений, и даже еще уже - системой материального воспроизводства. Наука как общественный институт и субъекты общества были вне их поля зрения.

Недооценка сложности взаимосвязи системы воспроизводства знаний и экономики привела к неверному решению о возможности включений первой в систему рыночных отношений. На практике это вылилось в то, что субъекты науки вынуждены были заниматься несвойственной им деятельностью. Вместо того, чтобы производить новое знание и передавать его новому поколению, они стали заниматься зарабатыванием денег для себя лично и для научных исследований. А это уже совершенно иная область деятельности. Самоокупаемость стала пониматься со стороны государства как полная коммерциализация, свобода действий на научном поприще, как элементы рыночных отношений.

Правда, надо заметить, что в данном случае мы имеем в виду только ту часть науки, которая занимается непосредственным воспроизводством научного знания или, как принято говорить, научным творчеством. Коммерциализировать можно сферу обмена научной продукцией, что мы сегодня и наблюдаем. Административно-организационная структура хорошо пользуется результатами этих знаний, она продает их. Но вот в области распределения полученных доходов их интересы начинают кардинально расходиться. Те, кто продает результаты научного труда и получает за это деньги, естественно, в первую очередь думают только о себе, и большую часть вырученных средств оставляют на свои нужды. По приблизительным экономическим подсчетам, разница в оплате между директором фирмы, например, занимающейся организацией обучения иностранным языкам, и преподавателем, которого он нанимает, составляет двадцать и более раз. Так жить нельзя, это тупик для общества. Впрочем, разумное общество все хорошо понимает и соответствующим образом корректирует действия взаимодействующих субъектов.

Но как и любая другая достаточно социализированная система, наука является довольно устойчивым образованием. Она не может просто так исчезнуть. Ученый не может бросить свои научные поиски, так же как преподаватель не учить студентов. Система защищается от внешних разрушительных факторов. Одним из таких внешних разрушительных факторов стало несовершенство сегодняшней системы государственного управления. В силу своей консервативности (в хорошем смысле этого слова) система воспроизводства знаний (наука, образование) стремится изо всех сил сохранить саму себя. И во многом ей это удается. Помогло и то, что литературных рыночников вовремя сменили хозяйственники, которые более осторожно подходят к каким-либо изменениям. Ученых вообще нельзя допускать к хозяйственной деятельности и практическому управлению. Наверняка, что-нибудь не так сделают. И не потому, что плохие ученые, а потому, что у них просто другая область профессиональных занятий - производство знаний.

Но слишком много нерешенных проблем уже накопилось в науке. Их и раньше было немало, однако за последние годы изменился характер проблем.

Несмотря на то, что все хорошо понимают роль и значение науки для общества, необходимость ее сохранения и развития, однако, что предпринять для этого никто не знает. Точнее, неизвестными остаются формы взаимодействия системы воспроизводства знания с субъектами общества. Всем уже понятно, что возврата к прошлым известным и апробированным формам не может быть. Та система управления наукой в своих конкретных методах исходила из совершенно иной экономической, политической и идеологической парадигм. Ее принципы уже не подходят к современному, кардинально меняющемуся миру.

И все же, прежде чем менять парадигму управления наукой, необходимо осознать одну простую-сложную мысль: надо прежде всего заменить содержание используемых понятий и терминов. И если мы придем к мысли о необходимости сохранения общественного ( и государственного) управления, контроля и стимулирования системы воспроизводства знания, то содержание понятия "управление" должно быть иными, отличным и от наших старых (и современных западных) представлений. Только после этого образуется новая система управления. Какая она будет, сейчас трудно сказать.

Да, общество обязано и будет содержать, именно содержать, в хорошем смысле этого слова, науку. От этого государству никуда не деться, как бы оно сейчас ни отмахивалось от нее. И чем раньше государственные мужи придут к этому пониманию, тем легче будет работаться нашим потомкам. Тем меньше будет их расплата за наши ошибки.

В конечном итоге, управление - это прежде всего методология планирования социальных действий, в широком смысле этого слова. Можно сказать по-другому и тем самым попытаться перекинуть мостик от прежнего и общепринятого понимания планирования к новому. Планирование - это построение системы специальных действий субъекта (человека, организации и пр.) при взаимодействии с другим субъектом (человеком, организацией и пр.) в процессе решения общих для них задач. При этом понятно, что могут меняться задачи и субъекты, но остаются неизменными законы взаимодействия субъектов.

Сегодня требуется изменить содержание многих понятий. Однако, в системе управления по большей части придерживаются старых понятийных конструкций, которые не позволяют принимать адекватные времени решения. Трудности науки заключаются не в том, чтобы изменились внешние неблагоприятные условия, а в том, чтобы определить их новое содержание. К сожалению, все эти проблемы, которые относятся к области методологии и теории системы воспроизводства знаний, на данном этапе не только не получили своего понятийного определения, но даже не стали актуальным осознанным знанием.

Методологическое определение этих и других понятий позволит органично вписать новую систему в общий порядок взаимосвязи соответствующих общественных институтов, определить их роль и место в обществе и т.д., выявить основные принципы и законы взаимодействия субъектов. Другими словами, необходимо понять и актуализировать законы и правила взаимодействия системы воспроизводства знаний с органами правовой системы, экономической сферой, политическими и общественными движениями, и конечно, с, так называемым, рынком.

Поняв это, можно определить порядок и характер взаимодействия внутренних субъектов науки. Определив потребности и интересы субъектов, можно определить задачи научной организации. Это важно сделать сейчас, в переходный период к новой системе социальных, политических и экономических отношений. Если не определить истинной роли и задач науки в современном обществе, то дальнейшие пути ее развития могут походить на лабиринт со своими тупиками, возвратами к старому, повторением пройденного и пр. Общество, в конечном итоге, найдет выход из лабиринта, построенного недостаточно развитым общественным сознанием. Но сколько потребуется сил, времени, средств?

Совсем недавно литературные рыночники были героями дня. Надо отдать им должное , они много сделали для общества, во всяком случае, искренне к этому стремились.

Но сегодня на общественную сцену выходят уже другие герои - бизнесмены, предприниматели или практики-рыночники. Найдет ли с ними общий язык наука? Нет, не так надо ставить вопрос. Обязательно найдет, поскольку иного не дано. Проблема в другом: какой ценой это будет достигнуто для науки и предпринимателей и, в конечном итоге, для всего общества? Попытаться найти оптимальные формы взаимодействия и тем самым, по мере возможности, снизить издержки, такова задача настоящей работы.

Источником энергии, которая впоследствии подчиняется общественному контролю и служит интересам общества, являются, в силу совершенно случайного парадокса, стяжательство, скупость и алчность - отнюдь не самые святые человеческие качества.

дальше

 

Добавить в избранное
На главную
Новые поступления в библиотеку
Бизнес и экономика, менеджмент и маркетинг
Восстановление и укрепление здоровья
Эзотерика и мистика, магия и религия
Государство и право: история и социология, политика и философия
Мобильная связь и музыка
Ю.Н. Фролов. Государственное планирование науки. К содержанию
К читателю


Все права на размещенные на сайте произведения принадлежат соответствующим правообладателям. В библиотеке Вы можете скачать книгу исключительно для ознакомления. Если Вам нравится произведение, следует приобрести его печатную версию. Берегите глаза :)
 

2006 © PolBu.Ru   При копировании и использовании материалов сайта желательна ссылка Библиотека "Полка букиниста". Спасибо, и удачи Вам!