Так формировалось чувство "моего" Пушкина от органического со-существования, со-жизни в одном времени и пространстве с памятником Пушкину на Тверском бульваре до неотделимости образа моря от пушкинских строк "Прощай, свободная стихия..." У Пушкина училась всему, легко и естественно. "Пушкин... заразил любовью", т.е. показал обаяние всепоглощающего чувства-страсти, наполняющего жизнь человека особым смыслом и содержанием. И еще благодаря все той же жертвенности своей судьбы Пушкин заразил "страстью к мятежникам... Ко всякому предприятию - лишь бы было обречено" (разрядка моя. - Авт.). Голос автора, поэта - в защиту гонимых - это тоже от Пушкина.
Потому и "мой" Пушкин, что не принимался он ни в роли монумента, ни лексикона, ни русопята, ни мавзолея, а только так, как в заглавных строках, - "Бич жандармов, бог студентов, / Желчь мужей, услада жен". Даже Петру I, которого недолюбливала, готова сделать послабление, потому что великий поэт через своего африканского предка Ганнибала, соратника императора, - "Последний - посмертный - бессмертный / Подарок России - Петра" ("Петр и Пушкин"). Примечательно, что в этом заглавии поэт присоединен к великому реформатору, а в стихотворении "Поэт и царь", где в центре - Пушкин и современное ему самодержавие, поэт поставлен выше царя и характеристика самодержца безжалостна, как клеймо: "...Пушкинской славы / Жалкий жандарм... / Певцоубийца / Царь Николай / Первый".
В самом последнем абзаце своей "Пушкинианы" Цветаева сказала о нем так просто и так возвышенно, как будто не считала нужным усложнять глубочайшее благородство мысли, как выдохнула свою любовь, восторг и уважение к нему: "Был Пушкин - поэтом".
Обращенность к памяти о других поэтах стимулировала тему творчества в ее собственных оригинальных произведениях, среди которых выделяются стихотворный цикл "Стол" (1933, 1935) и "Поэма Воздуха" (1927).
Цветаева верила в свой талант, но еще больше верила в то, что для достижения успеха талант надо помножить на труд. Цикл "Стол" - это ее ода поэтической работе. "Мой письменный вьючный мул" напоминает брюсовское "Вперед, мечта, мой верный вол". Неистребимое прилежание Цветаева готова поставить себе в заслугу и не без гордости осматривает созданное тяжелым трудом поэта, уподобленным труду землепашца (и прежде она ставила их рядом: "В поте - пишущий, в поте - пашущий"):
Ты - стоя, в упор, я - спину
Согнувши - пиши! пиши!
Которую десятину
Вспахали, версту - прошли,
Покрыли: письмом - красивей
Не сыщешь в державе всей!
Не меньше, чем пол-России
Покрыто рукою сей!
Она взяла себе за правило, что "каждой строчки / Сегодня - последний срок", любила слово "ремесло" и считала труд лучшим учителем. Можно только догадываться, какой ценой достигнута та виртуозная легкость и монолитность стиха, которые поражают читателя.
"Поэма Воздуха" (1927) создавалась, если судить по авторской помете к ней, "в дни Линдберга", т.е. под впечатлением ошеломившего современников достижения американского летчика, впервые перелетевшего Атлантический океан на самолете. Но при этом меньше всего в поэме запечатлен сам факт совершившегося перелета; как всегда у Цветаевой, любое, даже грандиозное, захватившее ее событие - всего лишь начальная точка в развитии ее мысли и эмоции. "Воздух" в системе исчисления поэта - то, что даже выше горы, это все тот же взмыв по вертикали в надмирность, гигантский отрыв от суетного и земного. В стремлении отважного и дерзкого летчика она почувствовала то самое со-творчество, которым не уставала восхищаться. Потому и пределом этому стремлению видит (чисто цветаевский образ) тот час, "когда готический / Храм нагонит шпиль / Собственный" и - стремление далее - "когда готический / Шпиль нагонит смысл / Собственный..."
