Ощущение абсолютной свободы и раскованности в бесконечном воздушном пространстве Цветаева воссоздает почти физически за счет прихотливой, порожденной буйной фантазией игры со словом: движение звука - как движение воздуха, мягкость звуков - как мягкость воздушных волн, а извивы и перебивы звука повторяют прерывистую пульсацию набегающих порывов ветра:
Легче, легче лодок
На слюде прибрежий.
О, как воздух легок:
Реже - реже - реже...
Баловливых рыбок
Скользь - форель за кончик...
О, как воздух ливок,
- Ливок! Ливче гончей
Сквозь овсы, а скользок!
Волоски - а веек!
Тех, что только ползать
Стали - ливче леек!
Что я - скользче лыка
Свежего, и лука.
Пагодно-музыкой
Бусин и бамбука,
Пагодно-завесой...
Плещь! Все шли и шли бы...
Уже после возвращения семьи Эфронов в Союз состоялась личная встреча двух поэтов, Цветаева читала Ахматовой именно "Поэму Воздуха", Тогда-то "златоустая Анна" и передала одному из друзей свои впечатления от услышенного: "Марина уходит в заумь". Дело не в резкости оценки; в конце концов, грандиозная "Поэма без героя", услышанная в ответ на "Поэму Воздуха", тоже вызвала ироническую реакцию Цветаевой - очевидно, каждая из них находилась прочно в плену своей стилистики. Но вот зоркость ахматовской характеристики нужно отметить. Еще в "Поэме Конца" героиня Цветаевой вымолвила странную на первый взгляд фразу: "Расставание - просто школы / Хлебникова соловьиный стон", но только на первый взгляд. Ее постоянная тяга к метафоре, настойчивая апелляция к будущему как единственному правомочному судье над поэтом, любовь к работе над словом, к своему (можно сказать "самовитому") слову, даже гордое сознание поэтической независимости - все это сближало ее с эстетической тезой футуристов. Вот почему так настойчиво из всех современных поэтов она выделяла Маяковского и Пастернака, посвятив рассмотрению их творчества едва ли не главную свою статью "Эпос и лирика современной России", вот почему в адресной обращенности ее лирики 20-30-х годов преобладают эти имена, наконец, вот почему, например, вся 7-я главка "Поэмы Конца" интонационно и строфически плотно укладывается в русло "Облака в штанах" Маяковского.
На родину Цветаева вернулась в июне 1939 г. Но радостного возвращения не получилось, хотя на чужбине она безмерно тосковала по России. Чего стоит одно только заключительное четверостишие ее стихотворения "Тоска по родине! Давно / Разоблаченная морока!..":
Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,
И все - равно, и все - едино.
Но если по дороге - куст
Встает, особенно - рябина...
Пронзительный самоповтор: еще в 1918 г. она закончила пожелание своему ребенку (цикл "Але") словами "Ведь русская доля - ему... / И век ей: Россия, рябина...".
Однако возвращение закончилось катастрофически: вскоре были арестованы муж и дочь Цветаевой, с большим трудом подготовленный к изданию сборник стихотворений и прозы в конце концов был отвергнут, жизненные силы поэта были подорваны; начавшаяся Отечественная война, связанные с ней мытарства и страшная неустроенность быта ускорили развязку - 31 августа 1941 г. в затерянной в Прикамье Елабуге Марина Ивановна Цветаева покончила с собой.
Не стоит, правда, только социальными ужасами русской жизни рубежа 30-40-х годов объясняется трагизм судьбы поэта. К сожалению, она оказалась права в своем пророчестве, когда незадолго до отъезда на родину из Франции писала своему корреспонденту: "Здесь я не нужна. Там я невозможна". Стихи ее были отвергнуты в Советской России не только по причине политической подозрительности к вчерашним эмигрантам; весь цветаевский поэтический мир, его эгоцентрическое, личностное начало, его изощренная эстетика не "стыковались" с гегемоном новой литературной эпохи - социалистическим реализмом: ни социализм, ни реализм не были для Цветаевой обязательными или желанными в искусстве. Точно так же ее роковой конец, безвременная гибель - не просто сломленная воля, угасший огонь жизни. Смерть в творчестве Цветаевой - огромная тема, она всегда привлекала - страшила, удивляла, пробуждала любопытство и притягивала к себе; ей всегда было тесно в узких рамках земного бытия, она всегда стремилась за их предел.
Цветаева - личность будущего, поэт - надмирный. Время таких поэтов, как Цветаева, Хлебников, Белый, может быть, только теперь приходит.
