Библиотека "Полка букиниста"
Значимые книги отечественных и зарубежных авторов

Ю.В. Сачков. Философия естествознания: ретроспективный взгляд

Н.Ф. Овчинников - К истории сектора: время и люди

Страницы:
|все|
| 01 | 02 | 03 | 04 | 05 |
| 06 | 07 | 08 | 09 | 10 |
| 11 | 12 | 13 | 14 | 15 |
| 16 |

1. На пути к философии. Вспоминая прошедшее, я думаю о начале своего пути, о горестно знаменитом теперь городе Касли, где прошло мое детство и где в 1957 г. прогремел выброс радиоактивных отходов, равный по мощности, как я прочитал ныне, десяти чернобыльских. Чаще говорят не о Каслях, но о соседнем Кыштыме, хотя мой родной город ближе к эпицентру смертоносного выброса.

В истории художественных промыслов Касли - город мастеров - известен прославленными отливками из чугуна. В 1899 г. Д.И.Менделеев специально приезжал на Южный Урал. Он имел поручение от министра финансов С.Ю.Витте ознакомиться с состоянием железного дела и дать рекомендации для увеличения производства чугуна. Вот что он писал о Каслях: "Каслинский завод, лежащий на северо-восток от Кыштымского,...давно славится своим чугунным литьем. Видал я на вставках это литье не раз, сам купил в Екатеринбурге прекрасные образцы, но то, что увидел в Кыштыме, где склад или, вернее, музей этих отливок, то превзошло все мои ожидания. Отливка тончайших медалей, ажурных блюд, бюстов, статуй так тонка и чиста, что во всех отношениях не уступает бронзовой. Есть вещи действительно превосходные...Будь эти отливки производимы во Франции или Германии, они были бы у всех и каждого на столе и популяризовали бы всевозможные, особенно древние и современные произведения скульптуры, и бронзовые изделия должны были бы уступить такому литью, как каслинское"15.

Вблизи моего города на реке Теча расположено предприятие "Маяк", загрязнившее безвозвратно когда-то удивительно чистые воды знакомой мне речки. Все начинается с детства - в памяти моей оно омрачено опасными изменениями в когда-то благодатной природе. В этой коллизии прошлого и настоящего я вижу истоки моего пути.

Летом 1941 г. я заканчивал физико-математический факультет Свердловского (ныне Уральского) Университета и тогда же началась война. Помню ощущение странности происходящего - идет война, а у нас, у студентов-выпускников, как будто ничего не изменилось - мы сдаем последние наши испытания. Я стою у доски, мне достался вопрос о теории магнетизма П.Ланжевена (1872-1946). Обращаясь к члену госкомиссии проф. Д.Д.Иваненко (1904-1994) (он в те годы жил в Свердловске и читал нам курс квантовой механики), я пытаюсь прояснить идеи французского физика, связанные с теорией диа- и парамагнетизма. Многое уже забылось, но именно этот момент госэкзаменов сохранился в памяти. Уже тогда мы знали, что Иваненко выдающийся физик, выдвинувший идею протонно-нейтронного строения ядра. Невозможно забыть чувство робости и сознание ответственности за каждое слово - ведь мне задает вопросы и слушает сам Дмитрий Дмитриевич.

Очнувшись от госэкзаменов, мы ощутили, что война все перемешала в нашей судьбе. Освобожденный от фронта в результате болезни, пережитой в юности (ограниченность подвижности суставов), я после получения диплома работал преподавателем физики в средней школе, расположенной на окраине города в местечке Малый Исток. Вскоре я был принят ст.лаборантом на кафедру физики военной Академии им. Жуковского, эвакуированной из Москвы в Свердловск. Это был самый тяжкий период войны - немцы под Сталинградом, дошли до Волги, война на нашей земле!

В холодном и голодном уральском городе появляются московские институты, потеснив в местных зданиях людей, работавших там. Вблизи с Академией им. Жуковского, как я узнаю, размещается в одном из зданий Уральского политехнического института Московский университет, переехавший из знойного Ашхабада в морозный Свердловск.

Трудно рационально выразить - какая мысль привела меня на философский факультет Московского университета. Mожет быть, это было результатом наивного представления молодого физика о назначении философии. Смутное чувство тревоги, характерное для предвоенного времени, нарастало, а будни тяжкого быта, вызванные войной, перевертывали все прежнее - устойчивость мира оказывалась иллюзией. Тогда я еще не имел понятия об экзистенциализме, но теперь могу сказать, что в моем случае Кьеркегор (1813-1855) оказался прав: истоки интереса к философии не в стремлении к знанию, к поискам причин и начал, как полагал Аристотель, но в чувстве отчаяния, порою охватывающего всего человека.

На философском факультете эвакуированного МГУ я поговорил с деканом. Это был пожилой человек - на вид за шестьдесят. Увы, я не твердо помню его фамилию, возможно Коган. Он принял меня доброжелательно и, выслушав, сказал, что хотел бы зачислить меня не просто вольнослушателем, но полноправным студентом. Но для этого он должен выяснить, могу ли я на законном основании, уже имея одно высшее образование, продолжить обучение по другой специальности.

Вскоре при встрече декан сказал, что он воспользовался приездом в Свердловск тогдашнего министра высшего образования, кажется Кафтанова, и тот сказал ему, что вообще получение второго высшего образования запрещено - необходимо сначала поработать несколько лет по своей первой специальности. Но физику, в порядке исключения, можно разрешить приобрести еще и философскую специальность. Таким образом, подкрепив свое намерение высоким авторитетом, декан зачислил меня на первый курс философского факультета МГУ.

Не оставляя работы на кафедре физики, я стал посещать лекции по истории античной философии, которые тогда читал М.А.Дынник (1896-1971). Лекции читались поздно вечером - в памяти сюрреалистическая картина: в промерзшей аудитории сидит в зимнем пальто и в шапке профессор, а перед ним четыре, пять или редко шесть продрогших студентов слушают приглушенный голос лектора (не простудить бы голос) - рассказ о милетской школе, о Пармениде, Демокрите, Платоне.

Я был зачислен на философский факультет МГУ с сентября 1942 г. В начале 43 г. удалось сдать экзамены по античной философии. Вскоре, в марте-апреле 1943 г., заговорили о возвращении университета в Москву. С чувством сожаления я внутренне прощался со своими молодыми сокурсниками. И все же - начальный импульс профессионального интереса к философским идеям уже был задан и жил во мне. Понятно, что прямых ответов на мучительные вопросы я не получил, но начинал осознавать, что дело философии скорее в организации сознания, в его собранности ради попыток понять смысл вопросов... Но, увы, продолжать философское образование не смогу - в те годы в Свердловском университете не было философского факультета.

Но произошло другое - декан предложил поехать в Москву в качестве студента философского факультета. Формальные трудности (и не малые) он обещал взять на себя, от меня требовалось только согласие. Эвако-поезд шел в Москву более недели. Теперь могу сказать, что для меня это была своеобразная эмиграция, словно я приехал в другую страну - Московию. Говорят на понятном мне языке, но все остальное совершенно другое: образ жизни и мыслей, нравы и поведение людей, законы и порядки, идущие от властей.

Друзья студенты помогли поселиться в общежитии на Стромынке. Там я прожил все пять лет моей учебы на философском факультете. Одновременно преподавал физику в средней школе № 147 на северной окраине Москвы, куда направили меня чиновники по образованию.

2. Учители. Соединившись с москвичами, второй курс факультета составил уже человек десять. В конце войны на наш курс пришло еще три или четыре студента из бывшего ИФЛИ, ликвидированного во время войны. Среди них Армен Арзаканян. О нем, о его трудной судьбе и замечательном человеке, о философе высокой квалификации надо бы рассказать подробнее. Я надеюсь, что мне это еще удастся.

Но главное вспомнить об учителях. В разные годы они были сотрудниками Института философии (некоторые по совместительству). Среди них Валентин Фердинандович Асмус (1894-1975) - его скучноватые, но основательные лекции приобщали меня к традициям философской мысли. Орест Владимирович Трахтенберг (1989-1959) - в его личности я чувствовал, что он знает нечто более существенное, чем сиюминутное и преходящее. Помню - зимой 1943-44 г. Алексей Федорович Лосев (1983-1988) начал читать нам формальную логику. Однако нам не повезло - его уволили с факультета, как идеалиста - так в тихую объяснили мне осведомленные студенты. Логику стал преподавать нам Павел Сергеевич Попов (1892-1964) - образец внешнего спокойствия и предельной аккуратности. Как я узнал позднее, он неожиданно для всех покончил с собой - личное трагически переплелось с социальным. Особенно памятны мне лекции и семинары Софьи Александровны Яновской (1895-1966). Она читала курс истории математики. Именно тогда содержание и стиль ее лекций - неторопливое углубление в предмет разговора, обнажение смысла - привели меня к осознанию, что история науки предмет не просто интересный, но насущно необходимый философу. Она же в 1946-47 уч. году начала читать нам курс символической логики. Но вскоре чтение курса было запрещено - мы вдруг узнали, что Яновская вознамерилась преподать нам "буржуазную лженауку".

Невольно вспоминаю по-своему замечательную личность - Зиновия Яковлевича Белецкого (1901-1969). Он как зав. кафедрой диалектического и исторического материализма (в те годы это была единственная философская кафедра в МГУ) представляется ныне особенным феноменом своего времени. Именно так о нем отозвался Феохари Кессиди, выпускник философского факультета, опубликовавший о Белецком статью в журнале "Философские науки" за 1997 г. № 2. Ныне Кессиди живет на родине своих предков - в Греции. В свой приезд в Москву в 1998 г. он подарил оттиск своей статьи о Белецком, семинары которого столь памятны и для Кессиди и для меня. Мне пришлось участвовать в этих семинарах и даже однажды я сделал там доклад о книге Герцена "Письма об изучении природы", одобренный, как я помню, самим проф. Белецким.

Имея диплом врача, Белецкий после окончания знаменитого Института красной профессуры с 1934 по 1943 гг. был бессменным партсекретарем Института философии АН СССР. Личность руководителя кладет неизгладимый отпечаток на стиль учреждения. В данном случае для стиля, заданного Белецким и, наверное, не только им, характерна непоколебимая уверенность в абсолютной истинности высказываемого, беспощадность в оценках и "непримиримость" по отношению к другим мнениям, в чем-то отличным от заданного. Я еще застал влияние этого стиля, проявленное в поведении людей и характере публичных выступлений. Влияние это сохранялось несмотря на то, что Белецкого сменили более молодые, но по-своему не менее "идейные" руководители, такие как Г.Ф.Александров (1908-1961), М.Т.Иовчук (1908-1990), Д.И.Чесноков (1910-1973) и др.

Более молодое поколение, рвавшееся к руководству т.н. "философским фронтом", было профессионально более подготовленным. Белецкий полностью отрицал значимость истории философии, в особенности это относилось им к западной философии (русская философия была для него исключением). Белецкий настаивал на том, что марксистская философия является прямым выражением интересов пролетариата. Все историко-философские идеи, высказанные до Маркса, - это всего лишь мыслительный материал. "Перед философией, - говорил он на философской дискуссии в 1947 г., - на первом плане стояли не столько интересы знания, сколько политические интересы того или иного класса, государства"16.

Идеи Белецкого были названы "невежественным догматизмом". Но стиль непримиримости и самонадеянности странным образом оставался у нового поколения философов тем же, что и стиль всех высказываний Белецкого. Это привело к тому, что у более образованного поколения произошло забвение принципов высокой теоретизации. Это забвение сопровождалось потерей нравственных ориентиров. Наверное, это забвение и эти потери завязаны в один неразделимый узел. С прискорбием приходится вспомнить, что потеря нравственных ориентиров сказалась и на последующих поколениях.

Я многое не понимал тогда, погруженный в идеологическую круговерть, пытаясь вырваться из нее и тем самым все более запутываясь в ней. Идеология всегда спекулирует на истине, упрощая и незаметно деформируя ее, приспосабливая к своим заданным целям. Истинное в идеологии проглядывало, пробиваясь сквозь словесный туман, и манило меня. Иногда, как я теперь могу оценить сам себя, был пленен идеологемами. А как отделить идеологическое от достоверного?

Я не мог себе уяснить странность происходящего на философском факультете - некоторые студенты старших курсов и творчески работающие аспиранты становились восторженными поклонниками Белецкого. Только теперь я могу оценить их нравственное чутье - их привлекало в личности Белецкого не столько содержание его идей, сколько определенная независимость мысли. Он отстаивал свое понимание философских идей, не оглядываясь на высказывания "вождей". Он позволял себе даже несогласие с высказываниями классиков марксизма, хотя и не афишировал такое несогласие. Это привлекало молодые умы к его личности.

3. Философские разборки. В год моего поступления в аспирантуру, в 1947 г., вышла книга Б.М.Кедрова (1902-1985) "Энгельс и естествознание". Мой интерес к этому исследованию был вполне органичен. У меня сохранился экземпляр книги, на котором дата покупки - 20 октября 1947 г. Вскоре, где-то в конце этого года, состоялось её обсуждение. Появление философской работы, написанной современным автором, тогда было событием. Для меня её чтение было первой попыткой усвоения новых для меня, более специальных проблем философии науки.

На Волхонке-14 большой зал на втором этаже был заполнен. Ныне в годы перестройки произвели ремонт здания и зал перегородили, уменьшив его на половину. Обсуждение открыл президент Академии Сергей Иванович Вавилов (1891-1951). Я могу припомнить лишь общий настрой его вступительного слова - он призвал к деловому обсуждению книги. Однако последующие ораторы не вняли призыву президента. Их выступления повергли меня в смятение - началась не критика, а поношение автора книги, обвинение во всех идеологических грехах. Мне казалось, что все говорят на один манер, принятыми оборотами идеологических штампов. Подумалось, что я присутствую на заранее организованном избиении, цель которого только в том, чтобы устрашить и напугать - пусть будет неповадно каждому писать книги по философии. Это позволено только вождям.

Стиль шельмования, выражаясь современным языком, - клановые разборки, - конечно, был мне знаком. В среде физиков и вообще естественников было всякое - никто не был избавлен от идеологических наскоков. Особенно модно было поносить "буржуазных ученых". На физическом факультете МГУ проф. Леднев (и не только он) в те годы решительно критиковал принципы теории относительности Эйнштейна, используя при этом идеологические аргументы. В известной сатирической поэме "Евгений Стромынкин", написанной талантливым физиком и замечательным человеком Герценом Копыловым, есть такие строчки: "Я был при том, когда Леднев / Льва одряхлевшего Эйнштейна, / Собрав профессоров кагал, / Ногой бестрепетной лягал" (когда-то поэму можно было прочесть только в самиздате; ныне она опубликована в журнале17). И на философском факультете приходилось слышать нечто подобное. Мне тогда казалось, что этот стиль идет от некоторых пассионарных личностей. Но здесь, в Институте философии, уровень пассионарности превысил все нормы человечески допустимого. Как это далеко от неторопливых бесед в диалогах Платона. В какую же новую среду я вломился! У кого мне здесь учиться и чему?

К моему удивлению, побитый критиками Кедров не выглядел смущенным. Аргументировано, а порою и язвительно Кедров одно за другим отметал все поношения. Было очевидно превосходство автора книги перед его противниками. Осмысливая теперь происходившее полвека тому назад, я могу сказать, что его возражения критикам воспринимались мною как убедительные, неотразимые. Чувствовалось, что автор книги профессионально знал предмет - теоретические проблемы науки и ее историю.

Конечно, тогда все оценивалось мною скорее эмоционально, чем рационально. Только спустя годы я начинал понимать, что Кедров в своей аргументации оказывался не столько внутри ортодоксальных концепций, которые он безусловно разделял, сколько, вместе с тем, и поднимался над этими концепциями. Для человеческой мысли быть внутри системы воззрений и вместе с тем уметь подниматься над этой системой вполне возможно и даже, по высокому критерию, необходимо. Более того, это - фундаментальная способность человеческого разума, в его отличие от рассудочной мысли, осмысливать свои собственные суждения. Локк представил образ этой способности в виде особенного глаза, который не только видит предметы вне его, но еще и может наблюдать самого себя. Такой рефлексивный поворот мысли предъявляет человеку высокие требования - глубокое знание предмета и владение методологической культурой мышления.

Я услышал человека, который может стать примером личности, привычно живущей в этой странной атмосфере непримиримой драки и все же отстаивающей свои принципы. Я почувствовал, что при всей пугающей странности нового для меня сообщества философов все же и здесь можно найти островки жизни, пусть трудной, но не исключающей возможности общения и поисков понимания волнующих проблем.

Легко сейчас подвергать разносной критике людей того времени, разделявших принятое мировоззрение. Труднее осознать, что существо дела не в содержании идей, которые мы защищаем или напрочь отвергаем, но в том, как и ради чего мы это делаем.

В любую историческую эпоху существуют люди, которые, будучи внутри господствующей идеологии, оказываются способными подняться над ней в область общечеловеческих ценностей. Если позволительно обратиться к далеким временам, то я упомянул бы среди таких людей Фому Аквинского, который, будучи внутри особенной формы христианской системы воззрений, был убежден, что "для совершения нравственных поступков человек должен уважать естественный порядок в личной жизни и в обществе" (я процитировал высказывание святого Фомы по словарю Шмидта, изданного у нас в 1961 г.). Кто же ныне, будучи в здравом уме, не согласится с этим высшим принципом нравственного поведения, сформулированного католическим религиозным философом.

4. Парадоксы времению. Так начинались дни моего пребывания в аспирантуре сектора. Лавиной накатывались обязанности и негаданные проблемы. Время сгущалось - обязательные семинары, подготовка к кандидатским экзаменам, попытки осмыслить избранную тему - понятия массы и энергии в современной физике. И, конечно же, преподавание - физики, а затем и философии.

Вот как это случилось - судьба еще раз приводит меня к встрече с Белецким на факультете, куда я иногда заглядывал. Я сталкиваюсь с парадоксом, затрагивающим одного лишь меня. "Куда поступили? Жаль что не к нам" - так помнятся мне его первые реплики, когда он увидел меня просто в коридоре факультета - нравы были просты (можно и без кабинетов!). Подумал про себя - "это же зависело от Вас". Но тут же Белецкий, не давая мне сообразить, что ему ответить, предлагает мне преподавание философии на физическом факультете МГУ по совместительству с аспирантурой. Я согласился - это уплотнило мое время до предела.

А парадокс в том, что внутренне не принимая оценку Белецким предшествующей философской мысли, я иначе не представлял и ныне не могу иначе представить преподавание философии как освоение классической философии. Тогда я не осознал парадоксальность ситуации. Скорее, как помню, я молчаливо удивился независимости личности Белецкого, который вопреки сложившейся практики предложил преподавание марксистской философии не члену партии. Так, как говорят, с легкой, а я бы сказал в данном случае с твердой, руки Белецкого я, еще будучи аспирантом, начал преподавание философии на физическом факультете с 1948 г. и продолжал преподавать (по совместительству) до 1960 г., когда на некоторое время особым постановлением министерства работа по совместительству была запрещена. Позднее все вернулось "на круги своя". Совместительство было восстановлено. Меня пригласили, после защиты докторской диссертации, преподавать (также по совместительству) на философском факультете МГУ. Я преподавал там с 1966 по 1970 гг.

Я не буду описывать события от меня не зависящие, которые вынуждали меня оставить не только преподавание, но и Институт философии. Это детективная история - тут необходим особый разговор. Словом, с января 1971 г. по приглашению Б.М.Кедрова я перешел из Института философии на основную работу в Институт истории естествознания и техники РАН. Можно сказать, что я проработал в секторе "Философия естествознания" чуть более 23 лет, совмещая в эти годы основную работу с преподаванием. Что касается преподавания философии, то к 70 г. обнаружился мой порок, как донесли всезнающие органы, что я будто бы хранил дома книгу Н.Бердяева и мог ведь преподать идеи этого идеалиста своим студентам. Об этом мне сказал высокий чиновник отдела науки ЦК, куда привели меня Б.М.Кедров и парторг Института Истории естествознания техники.

Три года, проведенные в аспирантуре Института философии, а затем и долгое время работы в секторе (после окончания аспирантуры я сразу же был зачислен сотрудником) были для меня временем испытаний моих возможностей, временем удач и провалов, временем прояснения волнующих проблем и время возвратов к состоянию отчаяния. Философия сама по себе не избавляет от состояния безысходности, но, по словам Боэция, может дать утешение. Мне трудно описывать картину столкновений добра и зла, часто воплощенную в поступках знакомых людей: подробности пережитого уходят из памяти, а сохранившееся может дать одностороннее представление о пережитом и о ситуации тех лет - люди еще живы и каждый может оценить события по-своему. И все же многое помнится и порою возникают картины прошедшего. Но лучше я попытаюсь вспомнить о людях, с которыми меня сводила жизнь того времени, и прежде всего о тех, кто так или иначе оказал на меня влияние. Тем более, что именно люди, с которыми мы общаемся, - дружим или расходимся - определяют наполненность нашего существования.

Вспоминаю технические условия работы. Весь Институт философии занимал пять или шесть комнат на пятом этаже большого здания, включая комнаты дирекции, бухгалтерии и вспомогательных служб. Сектор "Философии естествознания" помещался за одним однотумбовым столом в большой комнате - каждому сектору по столу. Но рядом была библиотека, где можно было получить необходимую книгу. Парадоксально, но теснота помещения создавала возможность непосредственного общения - а это было благом. В заставленной столами комнате я непроизвольно имел возможность встречаться и разговаривать с известным уже тогда психологом С.Л.Рубинштейном, избранным в 1943 г. чл. корр. АН СССР. По господствующим тогда представлениям психология числилась в ранге естественных наук. В то время в системе большой Академии не было института психологии. Насколько я могу помнить, ко времени моего поступления в аспирантуру в Институте философии уже был создан сектор психологии, заведующим которого стал Рубинштейн. Но я могу предполагать, что, создавая сектор "Философии естествознания" в конце войны, С.И.Вавилов пригласил в качестве сотрудника сектора Рубинштейна, поскольку, как я уже заметил, психология числилась тогда в разряде естественных наук. И только позднее, возможно к 1946 году, выделился сектор психологии, который имел стол в той же комнате. Я не очень вникал в подробности структурных подразделений института и потому первоначально у меня создалось впечатление, что психологи являются сотрудниками нашего сектора. Так или иначе, главное было в том, что теснота - нет худа без добра - позволяла мне общаться не только с Рубинштейном, но и с всемирно известной Н.Н.Ладыгиной-Котс, написавшей удивительную книгу "Дитя шимпанзе и дитя человека". Вспоминаю, что в те годы зоопсихология, в которой она была специалистом, находилась под подозрением - не то как недонаука, не то как псевдонаука. Способствуя приему Ладыгиной-Котс в Институт философии, Рубинштейн смог тогда, в 1947 г., до начала всеохватывающей борьбы с космополитизмом, взять зоопсихолога под свое покровительство.

5. Организация сектора. Когда я пришел в сектор, к заведованию только что приступил И.В.Кузнецов. Вавилова в качестве зав. сектором я уже не застал. Иван Васильевич позднее рассказывал мне, что сектор "Философия естествознания" был создан по инициативе С.И.Вавилова. Сергею Ивановичу удалось убедить партийные власти в том, что важнейшее условие успешного развития фундаментальной науки в стране заключается в развертывании основательных исследований по философии науки. Первоначально С.И.Вавилов принял на себя руководство сектором в Институте философии, надо думать, по совместительству с основной работой. У меня нет документальных подтверждений сказанному - но так я запомнил рассказы И.В.Кузнецова о роли Сергея Ивановича Вавилова в организации сектора. Это были последние годы войны - пора больших ожиданий и надежд на возрождение свободной, нормальной творческой жизни, время надежд, которые, несмотря на немыслимые тяготы войны, поддерживали людей в нашей тогда не просто нелегкой, но порою до боли невыносимой жизни.

В те годы трудно было найти специалистов, которые могли бы успешно развивать задуманное Сергеем Ивановичем направление исследований. Не отдельные философские "вопросы" естествознания, но систематическая разработка философии науки планировалась им как предмет основательных трудов в созданном им секторе. Вавилов зачислил в свой сектор молодого тогда физика-теоретика М.А.Маркова, ныне, увы, скончавшегося академика, получившего это звание в 1966 г. Мне известно по довоенным публикациям - Марков, еще в свои совсем молодые годы, проявлял основательный интерес к философским проблемам своей науки. Будучи одним из первых сотрудников сектора, Марков написал, как тогда говорили в порядке плановой работы, серьезное исследование - книгу "О природе физического знания". Книга в полном объеме так и не увидела свет. Но автор на основании результатов своей работы, по рекомендации Кедрова, подготовил статью, которая была опубликована в журнале "Вопросы философии"18. К статье было предпослано "несколько слов", написанных С.И.Вавиловым, представляющих статью читателям журнала.

Я попытаюсь предельно кратко указать на основные положения статьи Маркова. Автор отмечает, что для физики середины ХХ в. характерно погружение ее специально научных идей в классические проблемы теории познания. Это утверждение Маркова, я думаю, справедливо и для физики наших дней. Содержание основных физических теорий с новым накалом мысли возвращает нас к проблеме истины - возможно ли точное и достоверное знание внешнего мира. Современные физические теории радикальным образом меняют постановку классической проблемы. Атомы классической физики также ненаблюдаемы как и элементарные частицы современной физики; но своеобразие квантовой физики в том, что законы классической механики не применимы у микромиру. Основное содержание статьи Маркова сводится к попытке ответить на вопрос: в чем именно выражается упомянутая неприменимость?

В классической теории состояние частицы (состояние покоя или движения) в определенный момент времени характеризуется ее точным положением (координатой), ее массой и скоростью (иначе - импульсом). В квантовой теории вводится своеобразный принцип запрета: невозможно никаким экспериментом зафиксировать одновременно точно координату частицы и ее импульс (речь идет о известных соотношениях неопределенностей). Этот запрет вполне аналогичен утверждению о невозможности построить вечный двигатель, получающий энергию "из ничего". Продолжая эту мысль Маркова, можно сказать, что построение теории с новым запретом свидетельствует о существенном продвижении научного познания. Появление в физическом знании нового запрета дает критерий отличия квантовой механики от классической. С указанным квантовым запретом связано введение в квантовую физику вероятностных представлений. "В начальный момент, - пишет автор, - задаются вероятности найти частицу в любом месте пространства и при этом отыскивается, как изменяется эта вероятность к любому другому моменту времени"19.

Марков подчеркивал - как бы ни был странен мир ненаблюдаемых частиц, знание их поведения приходится выражать при помощи классических понятий. Макроприбор играет роль переводчика, вернее, сказали бы мы, роль словаря, с помощью которого осуществляется смысловой перевод с микроязыка на макроязык. Но в целом язык квантовой теории - это особый язык: в нем микромир предстает как некое подобие кентавра - человека и лошади одновременно. Микрочастица подобна античному образу, созданному художественной фантазией - это "волна-частица". Такие кентаврообразные объекты удалось выразить на языке математики. Для того, чтобы проникнуть в реальный физический мир, необходимо подвергнуть математические языковые формы "добавочным условиям". Главное из этих условий - сохраняемость математически формулируемых законов для различных наблюдателей: покоящегося и движущегося. Физики называют это требованием инвариантности. Статья Маркова "О природе физического знания" задала определенный образец исследований по философии науки. Для этой статьи характерно глубокое проникновение в реальные проблемы развития науки в данный исторический момент и вместе с тем высокая философская культура исследователя.

Будучи образцом глубоких исследований по философии науки, статья вызвала непомерный гнев со стороны партийных властей. За публикацию "порочной" статьи Маркова, равно как и за другие идеологические грехи, был снят с должности главного редактора журнала Б.М.Кедров. А автора статьи лишили права преподавания физики в Московском университете. Вскоре идеологическая ситуация изменилась и уже в переломном 1953 г. физики избрали его чл.-корром, а в 1966 г. он получил звание академика по отделению физико-математических наук.

6. И.В. Кузнецов - зав. сектором. В 1947 г. в институте был большой набор в аспирантуру. Но мне помнится, что в сектор, которым начал руководить И.В.Кузнецов, в этом году удалось поступить только мне. Возможно, я кого-то упустил, не запомнил. Спустя года три или четыре и в последующие годы появились новые аспиранты. А в год моего поступления я познакомился лишь с Николаем Будрейко, аспирантом Б.М.Кедрова, принятого в аспирантуру годом раньше меня. Волна интереса к философии науки тогда еще не поднялась. Более того, как мне теперь исторически открылось, заниматься философскими вопросам науки было в те годы не престижно, если не опасно. Думаю, что только отстраненность от идеологических баталий и социальных глухих потрясений позволяла наивным смельчакам стремиться к таким занятиям. Нет сомнения, что Иван Васильевич осознавал всю непростоту работы в секторе, созданном С.И.Вавиловым. Всегда серьезное выражение лица, строгий и тщательно отглаженный костюм, неторопливые и основательно аргументированные суждения - таким помнится мне его облик. Он искренне верил в систему воззрений времени и понимал непростоту происходящего. Ничего лишнего в высказываниях - только относящееся к делу. Он безвременно скончался после инфаркта в конце 1970 г. Ему еще не было шестидесяти.

Примером рискованности занятий по философии науки в то время может служить памятное мне обсуждение книги И.В.Кузнецова "Принцип соответствия в современной физике и его философское значение". Обсуждение это проходило в небольшом зале на пятом этаже института и по своему настрою напомнило мне идеологическое избиение Кедрова при обсуждении его книги "Энгельс и естествознание".

Книга И.В.Кузнецова вышла в 1948 г. В центре внимания автора связь классической и современной физики. Я прочитал эту книгу, хотя был озабочен тогда темой своей диссертации; и даже решился выступить на обсуждении. В традициях того времени перед обсуждением уже была задана установка на идеологический разнос книги. Сейчас это удивительно осознавать, но тогда считалось нормой - если обсуждается книга, то само собою понятно - книгу надо беспощадно громить. Существовал какой-то неуловимый настрой, некая ментальность, подкрепляемые мимолетными разговорами некоторых сотрудников, о которых знали: они-то понимают как надо оценивать книгу и вообще как следует думать. В данном случае известная всем установка была явно сформулирована в заранее подготовленном тексте доклада М.Шахпаронова, тогда доцента химического факультета МГУ, претендующего на роль философского арбитра.

Вспоминаю, что перед обсуждением докладчик благодарил известного тогда философа чл.-корр. АН СССР А.А.Максимова за то, что тот открыл ему, докладчику, "истинный" смысл книги. Неисправимый порок книги состоит в том, что ее автор пропагандирует идеи копенгагенской, а следовательно, идеалистической школы. Логика рассуждений критиков книги Кузнецова неотразимо проста - материалистическая философия ставит вопрос о соотношении знания и материального мира и настаивает на первичности материи. В то время как Бор, глава копенгагенской школы, а вслед за ним и Кузнецов, заняты сопоставлением классической и современной физик, а значит, остаются в области знания и, следовательно, пропагандируют идеалистическую трактовку достижений науки.

В своем выступлении, как помнится, я кратко изложил содержание книги, самоуверенно полагая, что уже само содержание убедит критиков в правоте автора книги. Но моя наивная попытка дать положительную оценку книги, как я вскоре понял, была истолкована как простительная оплошность "незрелого" ученичества.

Иван Васильевич взволнованно, но с достоинством и с присущей ему обстоятельностью отвечал на обвинения. Он разъяснял основные идеи книги и пытался показать, что замысел его работы не только не противоречит принципам марксистской философии, но скорее подтверждает их. Он указывал, в частности, на понятное и известное критикам т.н. учение об абсолютной и относительной истине. Для меня это был урок стойкости в защите своих идей. Признавая определенные упущения в книге в духе - необходимо "усилить критический настрой" и т.п., - Кузнецов убежденно защищал то, что можно назвать объективным подходом в исследованиях по философии науки.

Я не знаю, что происходило в административной кухне института после обсуждения книги, но Кузнецов был оставлен зав. сектором. Может быть, сыграла роль поддержка президента С.И.Вавилова. На обсуждении книги говорилось, что идея написать книгу о принципе соответствия была подана Вавиловым, который называл принцип соответствия "загадочным" и полагал, что именно Иван Васильевич сможет основательно исследовать философский смысл этого принципа, снимая с него ореол загадочности. Думаю, что для своего времени он убедительно реализовал замысел Вавилова.

Среди памятных мне событий будет дополнительным штрихом, характеризующим время и людей, рассказ о ситуации, связанной с книгой А.Ф.Иоффе "Основные представления современной физики", появившейся в то время. В этой ситуации для меня открылась еще одна особенность личности Ивана Васильевича. Книга Иоффе - общедоступное изложение достижений физической науки. В ней по ходу изложения автор дает краткие философские оценки (в духе марксистской философии, как он ее понимал) изложенных им законов и открытий. Можно сказать, что изданием этой книги наш выдающийся физик хотел в то идеологически смутное время - шел 1949-50 г. - написать, так сказать, охранную грамоту. Я прочел эту книгу и сказал Ивану Васильевичу, что хотел бы написать на нее рецензию. К моему удивлению, он попросил меня сделать это как можно скорее. Подготовленный мною текст, в котором я подчеркивал достоинства книги, он в сущности переработал, придав рецензии критическую направленность. Предложив мне выступить совместно, Иван Васильевич направил рецензию в журнал "Успехи физических наук", где она и была опубликована20.

Если нынешний историк не дает себе труда вникнуть в конкретный анализ ситуации, то он с кажущейся убедительностью выносит приговор рецензентам - они подвергают резкой критике воззрения выдающегося физика. Однако за текстом открывалось стремление охранить автора книги от разносных обвинений. Как объяснил мне тогда Иван Васильевич, редакция физического журнала получила рукопись рецензии от А.А.Максимова, в которой Иоффе обвинялся в то время наиболее опасных для автора книги идеологических пороках. Единственный способ отказать в публикации такой "доносной" рецензии это сообщить автору, что в портфеле редакции уже есть рецензия и что редакция приняла решение к ее публикации. Я не видел рукописи рецензии Максимова, но со слов Кузнецова я знаю, что эта рецензия была и "доносной" и разносной. Вот почему редакция попросила Кузнецова, чтобы он срочно написал о книге Иоффе. В редакции понимали, что Кузнецов оценит книгу в основном положительно, хотя и представит текст не лишенный критики. Наша совместная рецензия действительно была критической - это было в духе времени. Но вдумчивое рассмотрение историка могло бы убедительно показать, что наша рецензия спасала автора книги от захлестывающих идеологических обвинений, которые содержались в рукописи рецензии Максимова, ибо мы не обвиняли автора в идеалистических пороках, но лишь призывали автора к последовательности. Я хотел бы призвать историка более внимательно прочитать хотя бы название опубликованной рецензии: "За последовательное диалектико-материалистическое освещение достижений современной физики". Обратим внимание - не "против", как это было в рукописи рецензии Максимова, а "за"! В этом существенная разница. К сожалению, этого не оценил и автор книги, высказывая недовольство нашей рецензией, - ему простительно: он не мог знать предыстории. А нынешний историк обязан проникать в конкретность описываемых им ситуаций.

Я уже заметил, вспоминая свои впечатления при обсуждении книги Кедрова "Энгельс и естествознание", что самим ходом жизни во все исторические времена формируются люди, которые, оставаясь в плену времени, имеют силы подниматься над ним. Они, в особенности в острых ситуациях, способны проявлять извечные подлинно человеческие качества - здравый смысл, знание своего дела, стремление понять и поддержать в трудных ситуациях своего ближнего. Эти качества превыше всякой идеологии. Именно это наблюдение поддерживает во мне оптимизм. Только теперь, спустя годы, я с особенной остротой осознаю, что Иван Васильевич принадлежал именно к таким редкостным людям.

Очерченная особенность человека порождает напряженность его жизни. Именно такая напряженность, как я думаю, привела его к трагическим по своим последствиям столкновениям с носителями властной идеологии. Думаю, что со временем об этом будет еще написано.

И еще: его устремленность к идеологии, вера в нее привела его однажды к досадному срыву. Это произошло на моих глазах. В 1952 г. он опубликовал статью с разносной критикой теории относительности Эйнштейна. Я, тогда еще молодой сотрудник, прочитал эту статью в рукописи. Мои попытки смягчить критику не имели успеха - в те дни Иван Васильевич, вспоминаю, был в состоянии некоей возбужденности. И хотя он, с присущим ему вниманием к любым словам собеседника, выслушал мои замечания, тем не менее, к моему сожалению, не принял их во внимание. Да и сам я в ту пору был в плену идеологических соблазнов и не мог найти убедительных аргументов. Небольшие вставки не могли изменить весь тон и всю направленность статьи. Легко было поддаться обману - идеология искусно наряжалась в научные одежды. В таких случаях отрезвление приходит не сразу. И все же наступило понимание реальной ситуации. Вскоре Кузнецов, без публичного раскаяния, выступил с ясной и убедительной оценкой знаменитой физической теории.

7. Частая смена руководителей. Сектору "Философия естествознания" не очень везло с постоянством руководства. Кузнецов был вынужден уйти по настоянию президента С.И.Вавилова в редакцию "Энциклопедии". На некоторое время он вернулся в сектор и снова уходил по воле вышестоящих. А потом первый инфаркт и Кузнецов был вынужден после выздоровления работать дома. Но для меня он оставался и остается знаковой личностью, с которой связаны решающие и творчески плодотворные события в истории не только сектора, но Института философии. Его деловое внимание к работе каждого сотрудника, его умение соединить общие задачи с индивидуальными склонностями сотрудника, его стремление освободить каждого от формальных требований, - все это и многое другое создавало условия плодотворной работы. Для него было естественным с пониманием относиться у любому сотруднику и аспиранту сектора. Вспоминаю удивительную ныне для меня основательность работы секретаря сектора Валентины Ивановны. Она была добротной и деятельной хозяйкой именно сектора, принимая на себя заботу о каждом сотруднике. К сожалению, традиции, заложенные Кузнецовым, со временем рассеивались. Все последующие руководители сектора как-то незаметно для нас - сотрудников - превращали секретаря сектора в своего личного подчиненного.

Я не хочу называть имена других зав. сектором - их было не мало. Каждый из них по-своему олицетворял время, был убежден, что он "свободно" осознает необходимость служить сиюминутным "указаниям" свыше. Такая "свобода", как легко понять, лучший способ адаптации. И все же я упомяну безымянно одного из них, который, как мне сейчас представляется, может являть собою яркий тип времени. В нем воплотились особенности поведения, свойственные многим. Он был захвачен идеей диалектики. Само по себе это еще не дает основания к какому-либо оценочному суждению. Я знал и близко общался с некоторыми философами, основательно погруженными в гегелевские идеи. Я многому научился у них - их увлечение диалектикой поднимало над преходящим. Но тот, о котором я хотел бы упомянуть, осознавал диалектику в прямо противоположном смысле - это великое учение оказывалось у него сиюминутным символом лояльности. Будучи руководителем, он настойчиво обязывал каждого сотрудника упоминать в статье, а тем более в книге, слово "диалектика".

8. Встреча с научным руководителем. Не могу забыть странный для меня и вместе с тем характерный для того времени эпизод из моей аспирантской жизни. При поступлении в аспирантуру моим научным руководителем был назначен Александр Александрович Максимов. О нем я уже упомянул в связи с докладом Шахпаронова о книге И.В.Кузнецова. В первые два года аспирантуры я не встречался с научным руководителем потому, что он почти не появлялся в секторе. Но после сдачи кандидатских экзаменов мне сказали в дирекции, что необходимо с ним поговорить.

Я постарался подготовиться к этой встрече. Заглянул в его книгу "Введение в современное учение о материи и движении", изданную незадолго до войны. К сожалению, в моих квартирных скитаниях тех лет я не сохранил этой книги и потому не могу сейчас дать точную ссылку.

Помню, что в ней дается доходчивое изложение достижений физики ХХ в. Первый вопрос, который мне хотелось бы уяснить у научного руководителя, относился к его утверждению в книге, что якобы согласно достижениям современной физики масса превращается в энергию. Я не мог понять это весьма расхожее утверждение, часто встречающееся в популярной литературе. Эйнштейн в своих работах говорит об эквивалентности массы и энергии, но я не нашел в его сочинениях утверждений о превращении массы в энергию и обратно - превращении энергии в массу. Эквивалентность величин не всегда означает их взаимные превращения. Мой вопрос Максимову состоял в том, чтобы он прояснил для меня те основания, по которым в данном случае эквивалентность означает превращение. Кроме того, я хотел бы узнать, как можно истолковать тот факт, что в одном месте книги В.И.Ленина "Материализм и эмпириокритицизм" говорится об отсутствии всякой массы у частицы, а в другом месте, в соответствии с данными физики того времени, утверждается, что у электрона отсутствует всякая масса, кроме электромагнитной. Значит, не всякая масса отсутствует у частицы, но, по крайней мере, электромагнитная масса имеется у нее.

Я приехал к Максимову домой. Он жил тогда на Ленинском проспекте в академическом доме. Максимов внимательно выслушал мои вопросы, помнится, сдержанно улыбнулся, и стал рассказывать мне о том, как он в тридцатых годах успешно боролся с т.н. меньшевиствующими идеалистами. Думаю теперь, что мои вопросы могли вызвать у него некоторые ассоциации с тем, что, возможно, когда-то говорили те люди. Так или иначе, он не пытался ответить ни на один из моих вопросов. Вскоре подчеркнуто вежливо проводил меня до дверей и мы расстались. На этом закончились мои консультации с научным руководителем.

Примерно через неделю зав. сектором И.В.Кузнецов вызвал меня для серьезного разговора. Хорошо помню, как мы сидим за тесным секторским столом напротив друг друга. Кузнецов горит мне, что Максимов сообщил ему, заведующему сектором, что у аспиранта Овчинникова антиленинские воззрения, связанные с темой диссертации. Необходимо сделать выводы. Это был 49 год, и наша беседа происходила задолго до того, как Иван Васильевич предложил мне написать совместно с ним рецензию на книгу Иоффе. Это было время особенно беспощадного идеологического давления со стороны властей. Выводы могли быть, по тому времени, весьма опасными - в лучшем случае отчисление, а в худшем... Зав. сектором внимательно выслушал меня. Я, как мог, изложил ему мое понимание темы диссертации, пытался рассказать ему и мое толкование тех вопросов, которые я задавал Максимову. Это был долгий и нелегкий для меня разговор. Тогда я не осознавал всей опасности, идущей от сигнала, который запустил Максимов. Разговор внешне закончился простым пожеланием работать над избранной темой, который мог быть лишь проявлением вежливости. Но проходили дни и я начинал понимать, что Кузнецов, взяв многое под свою ответственность, оставил меня в секторе. В дальнейшем я обращался по теоретическим вопросам уже к Кузнецову и он фактически становился научным руководителем.

9. Личное знакомство с Б.М. Кедровым. Вскоре после памятного разговора с Кузнецовым состоялось мое личное знакомство с Кедровым. Этому непреднамеренно способствовал Максимов, который не оставил заботу обо мне. Надо отдать ему должное - он передал свои оценки моих "незрелых" размышлений по предмету диссертации лишь устно Кузнецову. По-видимому, желая меня избавить от дальнейших промахов, он решил изменить тему моей диссертации, предложив более актуальное и несомненно более проходное по тем временам исследование. Он сообщил об этом директору института Г.Ф.Александрову, тогда только что приступившему к новой должности после снятия со своего высокого поста - зав. отделом пропаганды ЦК. Вскоре директор вызвал меня; тогда я был смущен и удивлен не только содержанием, но и характером беседы. Академик при моем появлении в его кабинете поздоровался за руку, пригласил сесть, и с каким-то тоном едва скрываемого превосходства, стал наставительно объяснять мне, что партия придает высокое значение русской науке. Вот почему весьма актуально разработать тему о философских воззрениях великого русского ученого М.В.Ломоносова. Вы будете, говорил он, крупным специалистом по Ломоносову, мы во всем вас поддержим, добавлял он. Я смущенно возражал - мне это будет трудно. Осталось меньше года до окончания аспирантуры. Кроме того, Ломоносов больше химик, чем физик и еще что-то говорил, явно неубедительное. Александров счел мои возражения не стоящими внимания и, поднявшись, пожелал успеха в работе над новой для меня темой. Я вышел из кабинета директора весьма озадаченным.

А через несколько дней после разговора с директором, когда мне пришлось об этом говорить с Кузнецовым, в комнату стремительно вошел стройный высокий человек - таким он тогда мне запомнился - и, обращаясь к Кузнецову, сказал: я только что с заседания дирекции, у вас в секторе есть аспирант Овчинников, мне удалось - продолжал он - убедить Александрова, что тема диссертации "Понятия массы и энергии" весьма актуальная тема и что надо предоставить возможность аспиранту разрабатывать эту тему. Это был Бонифатий Михайлович Кедров, будущий академик, а тогда доктор философских наук. Так состоялось мое личное знакомство с Кедровым.

Конечно, настаивая перед директором института сохранить мне тему "Понятия массы и энергии", Кедров, насколько я теперь понимаю, руководствовался содержательно-научными интересами. Так получилось, что в сферу его размышлений попали мои усилия разобраться подробнее в некоторых научных понятиях. По-видимому, он узнал об этом, когда на дирекции услышал предложение изменить мне тему диссертации. Известно теперь, что в эти годы Бонифатий Михайлович основательно занимался исследованием научного наследия Д.И.Менделеева и интересовался его философскими воззрениями. Среди проблем, которые возникли в процессе этого исследования, оказалась следующая. Кедров обратил внимание на то, что в периодическом законе, как это подчеркнул сам Менделеев, "периоды элементов... это точки, числа, это скачки массы, а не ее непрерывные эволюции". Кедров, естественно, заметил также, что современная физика выдвинула другой принцип периодической зависимости свойств химических элементов и усмотрел в этом факте проблему, настоятельно требующую осмысления.

Проблема порождалась тем историко-научным фактом, что Н.Бор, а затем Ван ден Брук и другие, еще в 1912-13 гг. выдвинули идею зависимости атомного номера элемента от заряда атомного ядра. Некоторые ученые на этом основании отказались от принципа Менделеева и полностью оторвали химические свойства атомов от их массы. Однако такой отрыв вызывает сомнение. Необходимо обратить внимание на факт открытия изотопов. Кедров в своем исследовании "Химические понятия в свете менделеевского наследия", опубликованного в 1947 г., отмечал, что, например, различие между водородом и его изотопом дейтерием заключается только в массе, но не в заряде и не в конфигурации электронной оболочки в атомах. Пусть перед нами два изотопа, химически различные между собой. Это означает, что между числом протонов и нейтронов в ядре (массой) и химическими свойствами атома существует реальная связь.

Упоминая предельно кратко об исследованиях Кедровым периодического закона, я хотел только подчеркнуть характерное для него стремление выявить реальные проблемы и направить усилия научного сообщества на их разрешение. В поддержке моих попыток прояснить понятие массы, равно как и понятие энергии, явно просматривается характер подлинного исследователя. Кедров озабочен разработкой проблемы, а не одними своими успехами в ее решении.

Кандидатская диссертация все же была написана в срок. Помогли новые друзья - нашли мне пристанище у старого москвича-художника Алексея Степановича. Среди негаданных друзей - этого не забыть - жива в моей памяти добрейшая Александра Авелевна. Тут уже я коснулся частной жизни, от описания которой, к сожалению, приходится отвлекаться.

Максимов оставался формально моим научным руководителем. Тем не менее молчаливое согласие руководителя на защиту было получено - бумаги не требовалось. В получении такого согласия помог Кузнецов, который стал фактическим руководителем в разработке темы. В тексте диссертации я никак не сослался на публикации Максимова ни в отрицательном, ни в положительном смысле. Я выбрал фигуру умолчания. Это не логический, но скорее эмоциональный принцип. Хотя в оправдание можно сказать в данном случае, что в опубликованных работах Максимова я не увидел предмета серьезного научного или методологического рассмотрения, связанного с темой диссертации. Однако Кедров усмотрел здесь возможность решительной критики.

Бонифатий Михайлович выступил неофициальным оппонентом. Как всегда в стиле живого и эмоционального обращения к слушателям он представил некоторые утверждения Максимова в его публикациях как примитивную схематизацию проблемы, далекую от научного рассмотрения проблем, связанных с темой. И конечно же, он усмотрел в работах Максимова и идеологические пороки. И вместе с тем в контексте критики Максимова Бонифатий Михайлович резко критиковал мою позицию умолчания. Он говорил о недопустимости проходить мимо ошибочных утверждений своего научного руководителя, утверждений, связанных с темой диссертации. Нападая на мою позицию, Кедров бросил крылатую фразу, которую невозможно забыть: напрасно диссертант побоялся критиковать своего научного руководителя, обошел молчанием его порочные воззрения - истина дороже кандидатской степени. В итоге ученый совет единогласно проголосовал за присвоение мне ученой степени. Позднее Кедров объяснил мне, что он сознательно в таком стиле критиковал мою работу, так как, по его мнению, именно такая критика положительно повлияла на результаты голосования. Мне это было трудно понять, но, по-видимому, Кедров хорошо знал и понимал психологические особенности своих коллег.

10. Изменение названия сектора. Мне уже пришлось обратить внимание на то, что сектор, куда я поступил и где долгое время работал, первоначально, по замыслу С.И.Вавилова, был назван "Философия естествознания". Прошло несколько лет, когда после 1953 года у институтского начальства название сектора стало вызывать подозрение. У меня сохранился аттестат старшего научного сотрудника, подписанный президентом А.Н.Несмеяновым и датированный мартом 1954 г. Замечу, что в те годы не было детального "табеля о рангах", как ныне - младший, старший, ведущий, главный. Звание старшего, после младшего, было предельным "по рангу". В аттестате зафиксирована моя специальность: "Философия естествознания", а не "Философские вопросы естествознания", как это называлось многие годы позднее. Дата аттестата позволяет мне предположить, что изменение названия сектора и соответствующей специализации произошло где-то в середине 1954 г.

Помнится, летом того года Иван Васильевич, зав. сектором "Философия естествознания", предложил мне, только что получившему звание старшего научного сотрудника, пойти вместе с ним на заседание дирекции института. К тому времени Г.Ф.Александров уже оставил пост директора, ушел на "повышение", кажется, был назначен министром культуры. Обязанности директора исполнял Цолак Александрович Степанян. В те годы Степанян проявлял себя с особенной активностью как специалист по научному коммунизму. Позднее в этой деятельности он достиг личных успехов - был избран чл.-корр. Академии Наук. Широкое внедрение курса научного коммунизма в вузах и создание в то время соответствующих кафедр, насколько я помню из разговоров тех лет, с особенной настойчивостью выдвигалась именно Степаняном.

На заседании дирекции, куда позвал меня Иван Васильевич, директор института, как выражались тогда, поставил вопрос о ликвидации сектора "Философия естествознания". Аргументы Степаняна по тем временам были неотразимыми. После марта 1953 г. на первый план в официальной идеологии стали выдвигаться работы Ленина. А у Ленина в его книге "Материализм и эмпириокритицизм" ясно сказано, что современная физика "идет к единственно верному методу, единственно верной философии естествознания" (Глава V, параграф 8), а именно к диалектическому материализму. Директор, казалось, вполне резонно утверждал: поскольку, согласно Ленину, единственно верной философией естествознания является диалектический материализм, то в структуре института совершенно излишен сектор "Философия естествознания". В институте уже есть сектор диалектического материализма - зачем нам иметь два сектора с одним и тем же предметом исследования?

И.В.Кузнецов в ответ на предложение о ликвидации сектора говорил, насколько я могу помнить, профессионально, а главное идеологически по тем временам настолько убедительно, что заставил членов дирекции усомниться в предложении директора. Иван Васильевич с волнением, но сдержанно, как это было для него характерно, убедительно разъяснял руководству института проблематику сектора. Он стремился довести до сознания присутствующих, что устранение сектора будет означать не просто организационную перестановку, но ликвидацию определенного и весьма важного направления исследований.

Общий смысл речи Кузнецова на том заседании дирекции был следующим: он говорил, что тематика сектора вполне отвечает идеям Ленина, ибо книга "Материализм и эмпириокритицизм" дает нам образец конкретного анализа конкретной ситуации, сложившейся в науке в начале ХХ века. Сектор предназначен заниматься именно таким анализом на материале науки середины ХХ века. Кузнецов подчеркивал, что книга Ленина призывает нас детально, со знанием дела разрабатывать философские вопросы современного естествознания. Сотрудники сектора исследуют, например, проблему причинности в квантовой физике, предпринимают анализ понятий массы и энергии, пространства, времени. Для этих исследований требуется основательно знать достижения современной науки.

Доводы Ивана Васильевича, как я вспоминаю, звучали весьма убедительно, а главное идеологически по тому времени обоснованными. Наступила некоторая пауза в обсуждении - надо было обдумать. Но вот кто-то сказал: Кузнецов говорил тут об отдельных философских вопросах естествознания, так давайте назовем сектор "Философские вопросы естествознания" и оставим сектор с таким названием в структуре института. Так и решили.

С той поры это название и закрепилось, словно так и было с самого начала. Тогда я не придал значения изменению названия сектора - главное сектор сохранился. Наверное, так думал и Иван Васильевич. Но прошли годы и я теперь вижу, что изменение названия затруднило и, можно сказать, закрыло на долгие годы разработку собственно философии науки. Сектор все эти годы занимался лишь "отдельными" философскими вопросами естествознания. Кузнецов вскоре был вынужден уйти с заведования сектором. Новое руководство не придавало значения названию сектора, а между тем направление мысли на предмет исследования в его целостности открыл бы сектору путь к более значимым результатам.

Вспоминая далекие года, я сожалею, что не смог упомянуть многих и многих друзей, коллег и просто близких мне людей. Без них я не мыслю своего существования и своей работы. Их ум, их устремления, их активность непреднамеренно оказывали на меня воздействие. Все они в моей памяти и, может быть, мне еще представится возможность подробнее вспомнить о времени, о людях, которые помогали и спасали меня в трудные дни моей жизни. Я надеюсь на их доброту и память.

дальше

 

Добавить в избранное
На главную
Новые поступления в библиотеку
Бизнес и экономика, менеджмент и маркетинг
Восстановление и укрепление здоровья
Эзотерика и мистика, магия и религия
Государство и право: история и социология, политика и философия
Мобильная связь и музыка
Ю.В. Сачков. Философия естествознания: ретроспективный взгляд. К содержанию
К читателю


Все права на размещенные на сайте произведения принадлежат соответствующим правообладателям. В библиотеке Вы можете скачать книгу исключительно для ознакомления. Если Вам нравится произведение, следует приобрести его печатную версию. Берегите глаза :)
 

2006 © PolBu.Ru   При копировании и использовании материалов сайта желательна ссылка Библиотека "Полка букиниста". Спасибо, и удачи Вам!